Кинули рязанского князя в поруб на долгие годы и словно забыли о нем удельные князья.
Глава 5
Осенью на Плещеево озеро по утрам ложились холодные туманы. В их молочной гуще растворялась водная гладь.
Тихо. Иногда тишину нарушит голос и плеск весла. Из липкого тумана выскользнет длинная рыбацкая ладья, направится к невидимому берегу.
Славится Плещеево озеро светлой жирной сельдью. Ею в обилии торгуют в Переяславле. Бочонки с сельдью развозят по всей Русской земле.
А еще кормит Плещеево озеро переяславцев сушеными снетками. Со свежими снетками переяславские бабы пекут сочные пироги.
Переяславль всем городам русским город, потому как нет на Руси земли богаче. Здесь поля под рожью и пшеницей, овсом и гречей всем на удивление. Бог наградил переяславцев опольем.
За неделю до Покрова скончался переяславский князь Иван Дмитриевич. Гроб с телом стоял у самого алтаря каменной церкви Спаса, возведенной еще Юрием Долгоруким. В те леса этот князь велел перенести Переяславль от Плещеева озера и заселил город людом.
Два дня в ожидании приезда князя Даниила провели у гроба переяславские бояре.
Московский князь приехал с сыновьями Юрием и Иваном. Явились Тверской Михаил, Ростовский Константин, Ярославский Федор, и только не было великого князя Владимирского.
В церкви у гроба Ивана Дмитриевича епископ объявил волю покойного — переяславская земля отныне едина с княжеством Московским…
Разъезжались князья с похорон недовольные, косились на князя Даниила. Каждый мыслил прирезать от Переяславского княжества кусок к своему уделу, ан Москве все досталось.
Провожая Михаила Ярославича, Даниил спросил:
— Князь Михайло, ведь ты не запамятовал наказ Ивана Дмитриевича, так ужли и ты зло на меня поимел?
Тверской князь бороду огладил, ответил миролюбиво:
— Помню, Даниил Александрович, но, вишь, Федор и Константин обиду затаили — не попрощавшись, Переяславль покинули. Чует мое сердце, вместе с великим князем Владимирским пойдут на Переяславль.
— В силе уговор наш, князь Михайло?
— Ряду не порушим, Даниил. Дружины тверская и московская, а отныне и переяславская противостоят великому князю Андрею, коли чего.
— Спасибо, князь Михаил, успокоил ты меня, врозь мы Андрею не устоим, подомнет он нас поодиночке. Слышал, воротился он от хана несолоно хлебавши. А без татар великий князь — волк беззубый.
— То так, Даниил, да не совсем. Он ведь и подручных себе сыщет. Сам зришь кого.
— И то верно, однако, коли чего, обнажим сабли.
На том и разъехались.
На удивление прохладно встретила Дарья Олексу. Почему? И сама не поняла. А ведь как мечтала и ласку ему выказать, и угостить знатно. Еще собиралась назвать Олексу мужем…
Гридин даже решил, что не мил он Дарье. Ел нехотя, разговор не вязался. А когда стал прощаться, Дарья даже не проводила к калитке.
Закрылась дверь за Олексой, а Дарья ойкнула, на лавку опустилась и, положив голову на столешницу, запричитала вполголоса:
— Натворила ты, Дарья, бед, потеряла головушку. Оттолкнула судьбу свою, любимого. Ну как не придет он к те боле, забудет?..
А Олекса дорогой гадал, сожалеючи: чем же не угодил он Дарье? И решил — завтра пойдет он к ней, спросит…
Но наутро, едва заря зардела, растолкал Олексу боярин Стодол. Вскочил гридин, спросонья не сообразит. А боярин ему наказ дает:
— Немедля поскачешь в Тверь, к князю Михайле Ярославичу, с грамотой от князя Московского.
Олекса наспех перехватил хлеба с куском вареного мяса вепря, коня оседлал, из Кремля выехал. И такое у него желание было хоть на минутку к Дарье завернуть, но пересилил себя, взял на Тверскую дорогу. Мысленно прикинул: коли удача будет, в неделю туда-сюда обернется, тогда и Дарью повидает…
Малоезженная, поросшая блеклой, высохшей травой дорога брала на северо-запад. По сторонам часто виднелись латки золотистого жнивья, иногда близко от дороги встречались избы смердов с постройками и копенками свежего сена, огородами, обнесенными жердями от дикого зверя.
Деревеньки в три-четыре избы. И повсюду стоял стук цепов. То на плотно убитых токах, под крытыми навесами, смерды обмолачивали снопы пшеницы.
Когда Олекса с гусляром бродили по миру и ночевали в деревнях, во время обмолота дед брал в руки цеп и вместе с мужиками отбивал колосья, а Олекса с бабами и ребятней подносили снопы, на ветру провеивали зерно, и мучная пыль висела над током.