Раз за разом Данька что есть сил собирался и выдёргивал ветки из густой грязи. Отшвыривал их на обочину, старался как мог подсушить лужи. Сверху всыпал набитый щебень, который очень быстро тонул. После третьего камня среди лужи появился каменистый островок.
Окрестные поля были каменисты, валуны, которые плуг выворачивал во время пахоты, свозились на опушку или на край дороги, где укладывались в высоченные грудницы. Камни оттуда вынимались редко, только когда приходилось подновлять фундаменты. И вот теперь Данька одну за другой разгребал грудницы, выкатывал граниты, известняки, столбец и дресвяник. Дробил валуны силой воли и сыпал осколки в дорожную грязь.
Замостить всю дорогу Данька не смог, это превышало как человеческие, так и магические силы, но сажен семьсот непроходимого пути оделись серым каменным покрытием.
В изнеможении Данька опрокинулся на траву. Измученные глаза закрывались сами собой. Больше его никто не заставит работать вместо себя.
Громкий скрежещущий звук коснулся ушей. Данька повернул голову, раздвинул веки. Незнакомый мужик, один из тех, что непрозрачны, набирал колотый камень в жестяное ведро. Поднял ношу, высыпал в ожидающую тележку. Данька глядел, ещё не понимая, что происходит.
— Чего встал? — выкрикнул мужик. — Давай помогай, а то у меня пуп с натуги разошьётся!
— Какая тебе помощь нужна? — размеренно произнёс Данька. Выговаривать каждое слово было неудобно, но Данька справлялся, и фразы ложились пригодные. — Хочешь, чтобы я помог воровать чужую работу? С этим делом ты сам как-нибудь справишься.
Как было жаль, что Данька мог только помогать и дарить. А ему бы сейчас размахнуться и съездить вору вдоль ушей.
— Куркуль паршивый! — орал вслед оскорблённый в лучших чувствах ворюга.
Данька уходил, не глядя и не слушая. Единственное, что интересовало его, да и то, чисто умозрительно: как быстро вороватые мужички растащат всю созданную им дорогу.
— Ого, кого я вижу! Да это же наш дурачок! Ты, братец, говорить не научился?
Была бы у Даньки хоть капля силы, он бы загавкал. А так остаётся потихоньку шагать, поглядывая, не летит ли со спины удар плётки.
— Ты смотри, — разливался староста, — я тебя пожалел, не стал драть, как мог бы. Теперь твоя очередь мне добром платить. Где дом мой, небось, знаешь. И нечего смотреть на меня бельмами, что у варёного барана. Всё ты слышишь, всё понимаешь. Следы твоих зубов у меня до сих пор не сошли. Но я зла не держу, хотя должок за тобой остался, и отдавать его надо. Слушай сюда, дурачок и зарубай на носу. Мне вокруг усадьбы забор нужен. Не тот плетень, что сейчас стоит, а настоящий забор из кондового леса. Брёвнышек наколдуешь, сколько там надо, зашкуришь, как толковый плотник делает. Концы затешешь, просмолишь, чтобы никакая гниль их не тронула. Вкопаешь по периметру, а поверх…
Данька не слушал, да и не мог слышать. В ушах набатом звучал злой голос начальника:
— Имя? Плётки хочешь? А вот ещё! Ы-их!
Данька, спотыкаясь сделал шаг. Он не видел, что это шаг навстречу старосте и его шелепам. И сам староста не мог ничего разглядеть в глазах, состоящих, кажется из одного беспросветного зрачка. Кто видел такие глаза и остался в разуме, рассказывает потом, что это очень страшно.
Мучитель попятился и оступился, брязнувшись всей многопудовой тушей в подведомственную канаву. Плеск грязной воды, стоны, проклятия, крики больше не касались Данькиных чувств. Хотелось только уйти от всего, что не даёт дышать. Он шёл уже через сосновый бор, окружавший село, и не понимал куда и зачем бредёт.
За один день сожрала его деревня. Выпила силу, бросила пустое тело, словно паук высосанную муху. Данька не чуял, как споткнулся, ударившись виском о твёрдый сосновый корень, упал, потеряв сознание.
Народная мудрость учит: «Знай смётку, помирай скорчась». Самое время было помирать, но Данька дышал, не чувствуя, что рядом сидит уродка Алёна. Она гладит слипшиеся от крови волосы, усмиряя боль. Немилостивая судьба запрещает юродивой произносить хоть единое слово, но Алёна упрямо шепчет:
— У киски — боли, у собачки — боли, а у Данечки-умнички — заживи.
И лицо уродки сияет ярче утренней зари.