Итак, новые языки родились из трудового процесса, на них заговорили ремесленники. Такое «цеховое разделение», примененное в лингвистической сфере, чрезвычайно характерно для мышления флорентийца. Но что же случилось с первоязыком, древнееврейским? У Данте заметно некоторое колебание — эволюционировал ли он дальше или же остался в том виде, в каком был в эдеме. Данте оговаривается: на священном языке потомки Сима говорили лишь до своего рассеяния. Так и латинский язык, хоть «и не подвержен порче», все же и он эволюционировал, поскольку не застыл в латинской грамматике. Позже, в «Раю», Данте скажет, что язык является следствием самой природы человеческой и что он изобретен Адамом. Впрочем, в «Раю» Адам уверяет, что первое слово было «и», которое лишь впоследствии стало звучать «эль». Следственно, все языки подвержены эволюции. После рассеяния народов по всему миру те племена, которые населили Европу, объяснялись в основном на трех языках: в южной Европе говорили на романских наречиях; север и восток заняли многочисленные племена, говорящие утвердительно «jo» (Данте, по-видимому, не различал славян от германцев, вернее, считал их народами родственными). Третьей группой языков был греческий, распространенный и в Европе и в Азии. Южные (романские) наречия делятся на три основных языка. Одни из жителей юга Европы при утвердительном ответе говорят «oc», другие «oil», третьи «si», а именно испанцы («ок»), французы («оиль») и итальянцы («cu»). Ясно, что Данте объединял провансальцев, каталанцев и испанцев в одну группу, причем видно, что языки провансальцев и каталанцев были ему лучше известны.
Данте совершенно справедливо заметил, что наречия романских народов происходят от одного языка и содержат значительное количество слов от общего латинского корня. Он также высказывал мнение о том, что все романские языки были первоначально одним языком. Он ставит перед собой вопрос — почему происходит деление языка? «Почему, собственно, язык разделился натрое и почему любое из этих разделений делится снова и в самом себе, например, речь правой части Италии отличается от речи левой, ибо по-иному говорят падуанцы и по-иному пизанцы; и почему даже близкие соседи различаются по речи, например миланцы и веронцы, римляне и флорентийцы, да и сходные по роду и племени, как, например, неаполитанцы и гаэтанцы, равенцы и фаэнтинцы; и что еще удивительнее — граждане одного и того же города, как болонцы предместья Сан Феличе и болонцы с Большой улицы?» Так как человек существо неустойчивое и переменчивое, то и язык, по мнению Данте, не может быть ни долговечным, ни постоянным, но, подобно одежде, обычаям и нравам, изменяется в связи с местным развитием и течением времени. Автор «Народного красноречия» приходит к заключению о неизбежной эволюции языков. Нельзя не отметить замечательное проникновение Данте в общие законы изменения человеческого языка и человеческого общества. Он пишет: «Мы гораздо больше отличаемся от древнейших наших сограждан, чем от отдаленнейших современников, поэтому мы смело свидетельствуем, что, если бы теперь воскресли древнейшие жители Павии, они говорили бы с нынешними ее жителями на языке особом и отличном». Но эволюция совершается постепенно, а постепенного движения люди не замечают. Этой эволюцией языка «были обеспокоены изобретатели грамматической науки, поскольку грамматика есть не что иное, как учение о неизменном тождестве, не зависимом от разного времени и местности». Разве не следует из этого заключения, что латинский язык грамматиков — язык мертвый, так как живо лишь то, что изменяется?
Следует ли отдать предпочтение одному из трех языков романского юга? Данте не хочет решать этого вопроса и приступает к изучению народной италийской речи, показывая необычайные для своего времени осведомленность и наблюдательность. Он положил основу итальянской диалектологии и лингвистике новых языков.
Италия, замечает Данте, разделяется на две части грядой Апеннин: реки западной, правой стороны впадают в Тирренское море, левая, восточная обращена к Адриатике. Данте перечисляет итальянские провинции и государства, каждое из которых имеет свой диалект, сильно отличающийся от других. Но и внутри этих диалектов (а их в Италии не менее четырнадцати) есть различия, как, например, в Тоскане — между сьенским и аретинским, в Ломбардии — между феррарским и пьяченцким. Если бы захотели подсчитать основные, второстепенные и третьестепенные различия между наречиями Италии, то и «в этом крошечном закоулке мира, — полагает автор трактата, — пришлось бы дойти не то что до тысячи, но и до еще большего количества различий».
Затем Данте говорит с насмешкой о неправильности и грубости различных диалектов, приводя сатирические песенки, осмеивающие говоры Италии. Аквилейцы и истрийцы «изрыгают резким голосом свои фразы»; сардинцы, которые не являются италийцами, но к ним причислены, подражают латыни, «точно обезьяны людям». (Данте недостаточно ясно судил об изменении латинских форм в сардинских диалектах, которые казались ему нелепыми.) Апулийцы лопочут по-варварски и говорят «вообще непристойно». Данте осуждает и римлян и венецианцев.
Сицилийская народная речь претендует на преимущество перед другими, так как в Сицилии началась итальянская поэзия и многие ее мастера пели на языке придворном и возвышенном. Там, при дворе Фридриха II и Манфреда, которые презирали невежество и проявляли величие и прямодушие, начал было развиваться возвышенный литературный язык и все лучшее, написанное на народной речи, стало называться сицилийским. Однако эти похвалы нельзя распространить на все сицилийское наречие. Вспомнив о раздробленности Италии, заблудившейся «в лесе диалектов», Данте восклицает со свойственной ему страстностью: