Все эти мысли и образы — их следовало вплести в священную песнь, которая стала жизненным призванием изгнанника из Флоренции:
КОЛЕСО ФОРТУНЫ
Старуха вдова, в скромном домишке которой в Лукке жил Данте Алигьери, с важностью поглядывая на своего постояльца, живо рассказывала ему, часто подтверждая собственные слова кивком головы:
— Да, мессер Данте, это было ужасное время, когда в прошлом году наш прекрасный город завоевал Угуччоне делла Фаджиола. Я не хочу ничего сказать против него, в самом деле, нет, он большой господин и очень знаменит. Поэтому город Пиза и сделал его своим правителем, после того как какой-то монах отправил на тот свет императора Генриха. Но одной Пизы Угуччоне показалось мало, ему захотелось прибрать к рукам и нашу Лукку! А уж что творили здесь его солдаты, нам, бедным людям, и вспомнить страшно. Но, правда, грабежи продолжались восемь дней, и только потом все успокоилось: каждого солдата, который продолжал мародерствовать, строго наказывали. Угуччоне — сторонник спокойствия и порядка, этого у него не отнимешь.
Данте прервал поток слов старухи:
— А вы знаете и сыновей сера Угуччоне?
— Ну как же, мессер Данте! Правда, только то, что мне, бедной женщине, довелось услышать от других, которые больше меня видятся с важными господами. Так вот, Франческо, наш подеста, говорят, довольно буйный парень, не прочь поволочиться за девушками. Но я не имею ничего против, мессер Данте! Ведь Франческо еще молодой человек, не успел перебеситься! Остальные сыновья тоже, говорят, все в отца, такие же грубые и отчаянные! Ведь Угуччоне — точь-в-точь как великан Голиаф, люди говорят, такой не побоится вытащить и черта из ада. Боже мой, да это же просто крамольные речи. Разве вы не знаете этого гиганта — предводителя гвельфов?
— Пока что только понаслышке. Но вот вчера, когда я оказался на площади перед собором, ко мне неожиданно подошел Франческо и сказал, что его отец уже давно хочет со мной увидеться и побеседовать, и сегодня после полудня я должен пожаловать во дворец.
От страха хозяйка квартиры всплеснула руками:
— Святая Мария, Матерь Божия! И это вы говорите мне только сейчас! А мне и невдомек, какой важный господин поселился в моем доме! Ах, несчастная я женщина!
— Не болтайте глупостей, донна Катерина! Отчего это вы вдруг несчастная женщина?
— Вы же знаете, что я имею в виду, мессер Данте! Ведь перед этим… Но послушайте, все, что я говорила против благородного синьора Угуччоне и его высокородных сыновей, я беру назад! Не правда ли, дорогой мессер Данте?
— Но зачем же? Вы же говорили про них только хорошее.
— Не правда ли? Так оно и есть. Вы мой свидетель, мессер Данте, что я только хвалила этих славных господ. О Боже, ну когда же и нашему брату, простым людям, так повезет, чтобы и нас заметили такие важные персоны! Но в этом платье вы не можете появиться во Дворце правительства, мессер Данте! У вас нет чего-нибудь получше?
— К сожалению, нет, — грустно улыбнулся Данте, — придется серу Угуччоне довольствоваться этим моим нарядом.
Повелитель Пизы и Лукки и предводитель гибеллинов очень тепло разговаривал с флорентийским изгнанником. Угуччоне поведал ему, что германский король Людвиг Баварский подтвердил за ним и обоими его сыновьями право на владение несколькими замками в долине Арно и заранее отдал им в лен всю землю, которую они отвоюют у врагов. Потом он спросил, надеется ли Данте опять оказаться на родине.
— Теперь, после преждевременной кончины императора Генриха, вся надежда на вас, мессер Угуччоне. Вы высоко держали императорское знамя, и Господь явно благоволит к вам.
— Да, — согласился Угуччоне с гордостью человека, знающего себе цену, — над колыбелью мне не пели, что в свое время в моей власти будут тысячи людей.
Данте с легким укором ответил:
— Важнее, чтобы вы могли делать добро этим тысячам людей, чтобы вам достало силы и власти править в мире и справедливости. И тот, кто был так отмечен Богом, тому счастье не изменит до самого конца, хотя бы он и отличался истинным смирением.
Лицо знаменитого полководца могучего телосложения выражало гораздо больше вызывающее высокомерие, нежели скромность и смирение.
— Я подмял под себя эту богиню судьбы, Фортуну. Теперь она вынуждена покоряться моей воле!