— Перестань, перестань, сестренка, — остановила ее младшая сестра, и мимолетная веселость на ее открытом лице вновь уступила место привычной серьезности, — я тебе отвечу. Перед этим я думала, не пригласить ли нам матушку пойти после полудня сюда с нами. Пусть она посмотрит, как выглядит церемония дарения преступников святому Иоанну. Она все еще тешит себя надеждой, что нашего отца помилуют и он сможет вернуться из изгнания. Мы не можем надеяться, что помилуют братьев, но они еще молоды, у них вся жизнь впереди.
— А почему ты собираешься лишить матушку этой надежды?
— Если она увидит, как унизительно и жалко выглядит возвращение помилованных, она поймет, что отец никогда на это не согласится.
— Конечно, Антония, она поймет отца, к тому же я уверена, что она и сама будет думать так же, как отец, и говорить самой себе: «В тысячу раз лучше есть горький хлеб изгнания, чем возвратиться домой с таким позором!»
— Надеюсь, ты права, Беатриче! Попробуем убедить матушку пойти с нами.
Сначала Джемма не хотела даже слышать о предложении своих дочерей. Она цеплялась за последнюю надежду, что ее любимый муж может вернуться домой, по крайней мере как дар Иоанну Крестителю, а с другой стороны, боялась, что такой способ возвращения может показаться ей слишком унизительным. Но в конце концов она сдалась. Она надела свой праздничный наряд, с того самого времени — а минуло уже семнадцать лет с момента вынужденного бегства ее мужа — она надевала его впервые. Поседевшие волосы достойная матрона обмотала жемчужной ниткой с пряжкой. Затем она направилась с детьми — хотя на сердце у нее было очень тяжело — на площадь к церкви Сан Джованни.
Бывшие изгнанники только что вышли из тюрьмы, где им пришлось провести некоторое время и заплатить денежный штраф.
Некая волна напряжения скользила по стоявшей плотно, голова к голове, толпе. Теперь пришла в движение повозка Святого Иоанна рядом с каррочио — боевой колесницей, величайшей святыней флорентийцев. Она была завешана дорогим бархатом и несла изображение Иоанна Крестителя.
А следом за повозкой святого, стыдливо опустив головы, шагали печальные герои дня. В дрожащих руках они несли горящие восковые свечи. Толпа вытягивала шеи, стремясь получше рассмотреть преступников. Всем непременно хотелось знать, с каким выражением они шли и как сидела на них митра — высокий колпак, который превращал его владельца в карнавального дурачка.
— Поглядите на этого долговязого, это Карло Манелли!
— А тот, что идет следом, это Басчира Тозинги.
— Как, тот самый, что два года назад в день Марии Магдалины вторгся в наш город? Ему нужно было бы отрубить его длинноносую голову, этому наглецу!
— Зачем же столь сурово, милая донна! Ведь он тогда кричал «Мир, мир!», а потом сразу сбежал!
Смех толпы покрыл насмешливые слова, в которых, несмотря на внешнюю невинность, скрывалось немало желчи.
У Джеммы, гордой женщины из рода Донати, супруги изгнанного Данте Алигьери, было застывшее, непроницаемое лицо со сжатыми бескровными губами. Вместе с детьми она отправилась в обратный путь. Дома она призналась:
— Вы совершенно правы, доченьки! Я не пожелаю отцу такого возвращения, да и сам он не согласится на это. Лучше будем и впредь с терпением и верой в милосердие Господа нести свое тяжкое бремя!
Однако Беатриче потихоньку разрабатывала свой план. Она собиралась отправиться к отцу и братьям, вести у них хозяйство, чтобы хотя бы отчасти заменить им утраченную родину. Матушка, конечно, не станет возражать.
В ЦАРСТВЕ ДУХОВ
Свою священную песнь Данте задумал как большое путешествие в ад, чистилище и рай. Началом своего странствия он выбрал Страстную неделю 1300 святого года. Тогда тридцатипятилетний поэт достиг вершины своей жизни. И если, в общем, верны слова, что наша жизнь длится семьдесят лет, то тот святой год Данте был вправе рассматривать как середину своей жизни.
Это было началом поэмы:
Три диких зверя — пантера, львица и голодная волчица — нагоняют на заблудившегося страх, однако тень Вергилия, поэта Древнего Рима, является ему и предлагает себя в проводники по двум потусторонним царствам: Аду и Чистилищу. Но в Рай язычнику, представителю земного разума, хода нет — эту миссию может взять на себя лишь блаженная Беатриче — Беатриче, представительница Божественного откровения.
Священная песнь рождается с трудом. Часть за частью, кусок за куском поэту предстоит увидеть все в общих чертах своим внутренним взором, чтобы затем планомерно сочинить ее, подчас в немалых муках. Жар его учащенно бьющегося сердца и безудержной фантазии должен соединиться и породниться с его холодным, зловеще ясным разумом.