МИЛОСТЬ И НЕМИЛОСТЬ В ВЕЧНОМ РИМЕ
По дороге, ведущей из Витербо в Рим, с песнопениями и молитвами двигались большие толпы паломников. Возглавлял шествие крепкий парень. Он нес, обливаясь потом, большой деревянный крест. Кто-то высоким голосом выводил:
— Святая Мария, Матерь Божия, молись за нас!
И все это множество людей тупо и монотонно повторяло:
— Иоанн Креститель, молись за нас!
— Иоанн Креститель, молись за нас!
Неожиданно движение прекратилось…
— Что там случилось, Гвидо? Почему передние остановились? — спросил у своего спутника худощавый, немного сутуловатый паломник. Оба принадлежали к той группе, что покинула Флоренцию, чтобы, объединившись с единомышленниками из соседних городов, добраться до Рима. Ведь в юбилейный год нужно было непременно совершить паломничество в главный город мира, дабы, воспользовавшись этим редчайшим случаем, получить отпущение грехов. Кроме того, многие давно уже втайне мечтали увидеть этот чудесный Рим, о котором ходило столько самых разных слухов.
— Мы уже добрались до холма Монтемало, — ответил тот, к кому был обращен этот недоуменный вопрос. — Оттуда, дорогой Данте, ты увидишь у своих ног величественную панораму вечного города.
Данте Алигьери, которому до сих пор никак не удавалось осуществить свое заветное желание — повидать самый прославленный город на свете, — взволнованно воскликнул, обращаясь к своему спутнику и другу Гвидо Кавальканти:
— О, как я счастлив лицезреть твой лик, вечный Рим, и ступить на твою священную землю!
Столь же искренняя радость переполняла и остальных паломников. Какой-то юноша при виде желанной цели странствия в восторге простер руки и воскликнул словно в экстазе:
— О Рим, благословенный Рим!
Пылкий и мечтательный поэт, Данте обладал в то же время острой проницательностью и трезвым умом. Он спрашивал себя: отчего простые люди, обычно стыдящиеся бурно проявлять свои чувства, способны так преображаться? Только ли оттого, что после долгого, утомительного путешествия увидели наконец желанную цель? В таком случае подобное ликование должно было бы сопровождать окончание любого более или менее продолжительного странствия! По-видимому, в самом имени вечного города таилось какое-то непостижимое очарование, способное тронуть душу даже холодных, рассудочных натур! Город, где некогда правили римские императоры, пока власть не взял в свои святые руки сам Сын Божий через своего апостола Петра и его преемников, город, олицетворяющий как благородное величие древности, так и могущество Христианской Церкви, вызывающее благоговение верующих, представлялся людям поистине священным!
Восторг охватил теперь всю массу паломников. Они обнимали друг друга, приветственно махали руками видневшемуся в голубоватой дымке городу, вытирали слезы умиления, выступившие на покрасневших от дорожной пыли глазах, не переставая снова и снова повторять:
— О Рим, благословенный Рим!
Вероятно, такое же волнение испытали два века назад участники Первого крестового похода, удостоившись наконец счастья увидеть святой город Иерусалим!
Единственными, кто сохранял трезвость ума и сдержанность среди этого всеобщего ликования, были двое поэтов: Гвидо Кавальканти, тайный еретик, трубадур, страстный поклонник красоты, и благочестивый, но духовно независимый, уверенный в себе Данте Алигьери. Он воздавал гораздо больше благочестию души и характера по сравнению с благочестивостью церковных обрядов и не мог не видеть, кроме того, в святом отце, отпускавшем грехи своей пастве, одновременно и того, кто угрожал независимости его горячо любимой родины — Флоренции.
Когда паломники вступили в Рим, восторги людей стали постепенно стихать. Вновь прибывшие разбрелись по городу в поисках временного пристанища и пищи, дабы подкрепиться перед получением высочайшего благословения.
С благоговением, не лишенным, правда, изрядной доли любопытства, вступали паломники через высокий портал в собор Святого Петра. На многих жителей провинции, которым Рим представлялся невиданным чудом, огромный собор, о котором им столько уже приходилось слышать, производил впечатление некоего небесного храма. Они казались себе теми избранниками, кто удостоился чести принять участие в королевской трапезе, и понять их не составляло труда. Ведь этому впечатлению способствовало все: высокая колоннада, великолепные алтари, вызывающие сострадание изображения святых мучеников, торжественные звуки органа, множество церковных иерархов в роскошном облачении, но в первую очередь тот, кто с символическим хлыстом в руке восседал на троне, выслушивая покаянный лепет грешников. И каким счастьем загорались всякий раз глаза очередного паломника, когда он слышал обращенное к нему сакраментальное «Absolvo te», означавшее полное отпущение всех его грехов.