Когда члены Совета Ста возвращались домой, капитан сказал судье Корбинелли:
— Жаль мне Данте Алигьери! Он совершенно прав, но с его стороны было неразумно требовать и от нас, чтобы мы признали его правоту! Он добился только одного: Бонифаций сделался его смертельным врагом и непременно свернет ему шею.
Судья многозначительно кивнул.
Спустя несколько недель после этого заседания Совета в дом Данте явился посланец синьории с белым жезлом в руке и сообщил, что подеста просит его пожаловать по одному важному делу.
Данте тут же выразил готовность и отправился во Дворец Совета.
Джемма вздохнула:
— Берегись, теперь тебя привлекут к ответу, поскольку ты выступал против Папы!
— Напротив! — утешил ее муж. — Подеста намерен просить меня о какой-то любезности, иначе его приглашение не было бы столь учтивым.
— Если так, это еще хуже! Когда господа в Совете что-то поручают тебе, значит, это опасное дело, за которое больше никто не берется!
Данте посмеялся над мрачными предчувствиями жены:
— Ты во всем видишь только плохое, Джемма! Вот посмотришь, когда я вернусь, ты сама посмеешься над своими необоснованными опасениями!
Но донне Джемме оказалось не до смеха: спустя час она услышала, что ее супруга обязали в составе особой миссии отправиться к папскому двору в качестве посланника республики Флоренция, чтобы выразить протест против изменнических происков черных и переубедить святого отца в пользу белых.
— Видишь, предчувствие не обмануло меня! Тебе придется скомпрометировать себя, когда у других не хватает мужества!
— Джемма, что ты говоришь! — рассердился Данте. — Я же не один получил это поручение. Кроме меня на аудиенцию в Рим едут Мазо Минербетти и Корацца да Синья.
Но жена не успокоилась:
— С тобой, правда, поедут и другие. Но до них Папе Бонифацию нет никакого дела — только до тебя. Уж не думаешь ли ты, что он беспрепятственно позволит тебе вернуться домой! Он бросит тебя в подвал, как это уже было с другими!
Данте пожал плечами и промолчал. Недоверие жены так вдруг не рассеешь. Но разве Джемма не права, задавал он себе вопрос в глубине души. Хотя ее мало интересуют дела большого света, она обладает тонким природным чутьем, позволяющим предугадывать опасности, которые подстерегают ее мужа в его политической деятельности. Она нервничала бы еще больше, если бы только знала то, что было известно ее мужу: что именно Папа Бонифаций повелел бросить в подвал монаха Якопо да Тоди за его непристойную критику святого отца — того самого монаха, который к празднику Семи скорбей Марии сочинил замечательную песнь «Стояла скорбная мать!». Да, отправляться посланником в Латеран для Данте Алигьери небезопасно, но и отказаться от возложенной на него миссии было совершенно невозможно! В конце концов, все мы находимся под защитой Всевышнего! Остается уповать только на Него! Может быть, Он, не позволивший львам причинить вред отданному им на съедение пророку Даниилу, защитит и поэта от высокомерного епископа Рима!
Трое флорентийских посланников прибыли в Рим, обуреваемые смешанными чувствами: выжидательного любопытства и тягостной озабоченности. На площади перед старой папской резиденцией (лишь по возвращении пап из Авиньона резиденцией был выбран Ватикан), Латераном, Мазо Минербетти предложил сперва сходить в капеллу со святой лестницей и несколько раз прочитать «Аве Мария!». Его спутники согласились, и флорентийские мужи поднялись на коленях по святой лестнице, насчитывавшей двадцать восемь мраморных ступеней. Как повествует благочестивое предание, именно с этой лестницы, когда она еще находилась перед дворцом прокуратора Пилата в Иерусалиме, и начал свой путь страданий Христос. Укрепившие свой дух молитвой и проинструктированные папским камердинером, трое мужчин вскоре оказались в роскошном зале Латеранского дворца, предназначенного для аудиенций.
Святой отец Бонифаций VIII восседал на высоком троне. Его рассерженное лицо не предвещало ничего хорошего. Следуя полученным инструкциям, все трое флорентийцев разом опустились на колени перед подножием трона. Первым правую туфлю наместника Христа, слегка выдвинутую вперед, поцеловал Данте. Сверкающий рубин, украшавший туфлю Папы, показался коленопреклоненному поэту злобно горящим глазом. Легкий толчок в руку напомнил Данте, что и его земляки жаждут удостоиться той же чести.