Но пока что рисовать в своем воображении ужасающе-изощренные картины наказания поджигателя было бессмысленно — сперва требовалось покончить с пожаром!
Правда, никаких признаков того, что пожар удастся быстро ликвидировать, не наблюдалось.
Жара становилась прямо-таки невыносимой. Тысячи искр кружились в огненном водовороте, а черный от копоти дым буквально ел глаза. С громоподобным грохотом обрушилось несколько стен.
Вся улица напоминала опустевший военный лагерь кочевников, захваченный врагами врасплох, с той разницей, что богатства флорентийцев выглядели иначе, нежели у кочевых народов. Роскошные одежды и драгоценные ковры лежат в дорожной грязи. Бочонки с маслом и с рыбой странно соседствуют с мраморными бюстами и дубовыми сундуками. Какая-то молодая девушка любовно поглаживает то единственное, что ей удалось спасти от огня — свой косметический наборчик с белилами и разными притираниями. Отчаявшиеся женщины стояли на коленях на голой земле и молили Божью Матерь и святого Флориана о помощи. Какая-то высохшая старуха, про которую все соседи говорили, что она занимается колдовством и чародейством, неожиданно приблизилась к охваченному огнем дому, выхватила несколько деревянных тарелок для хлеба и швырнула их, бормоча какие-то заклинания, в ненасытное пламя.
— Ну вот, теперь оно насытилось, теперь оно оставит этот дом в покое! — кричала старуха, и ее беззубый рот кривился в довольной ухмылке.
Но пламя продолжало бушевать, несмотря ни на какие уловки.
Подгоняемые страхом люди с лицами, испачканными пеплом и сажей, едва прикрыв наготу, с громкими криками спасались из горящих домов; их головы были окружены красным ореолом, словно у святых. Страшно ревели оставшиеся в хлевах коровы, спасти которых уже не было возможности — человеческие жизни дороже! Но сколько еще людей погибнет в этом аду?
Душераздирающий крик потряс воздух. От резкого удара о землю шкатулка с деньгами неожиданно самопроизвольно раскрылась, и золотые монеты с лилиями Флоренции на одной стороне и именем Иоанна Крестителя — на другой весело раскатились по всей улице. Однако их движение продолжалось недолго — жадные руки тут же начали собирать рассыпавшиеся гульдены, оттесняя в сторону бурно протестующего, уже успевшего сорвать голос владельца и то и дело устраивая шумные потасовки за обладание ценной добычей.
В этот момент внимание толпы зевак привлекло другое зрелище.
По твердым плитам мостовой бежала, прижимая к груди пищащего младенца, совершенно обнаженная молодая женщина. По обычаям того времени, она отправилась спать без одежды, закутавшись в одно одеяло. Разбуженная шумом пожара, она забыла обо всем на свете, кроме собственного ребенка. Теперь она в изнеможении присела на мешок с одеждой, лежавший рядом с опрокинувшимся столиком из черного дерева. Чьи-то заботливые руки протянули ей плащ, чтобы прикрыть наготу.
Бедный торговец дынями, сидя на корточках, весело хихикал. Обычно он завидовал богатым, которые могли позволить себе все, что было угодно их душе и их желудку. Сегодня же он смеялся над ними. Ему нечего было бояться за свой дворец и за свои шелковые одежды — с парой тряпья под мышкой он быстро укрылся от огня, — но его забавляло, что и другим теперь тоже несладко, что они носятся нагишом, словно Ева перед грехопадением!
— Презренный негодяй! — пробормотал сквозь зубы Арнольфо. Он напряженно прислушался. Ему послышалось, что из горящего дома доносятся крики о помощи!
Все пребывали в величайшем волнении. У окна на верхнем этаже они заметили женщину с ребенком. Неужели она собирается броситься вниз?! Тогда они оба погибнут!
Спасти их, однако, никто не мог, это было исключено, ибо в любую секунду перекрытие могло рухнуть!
И все-таки один смельчак нашелся — он ринулся навстречу собственной гибели! Лишь на мгновение Арнольфо замялся, подумав: «Невозможно!» Потом спросил себя: что бы он сделал, если бы там, наверху, находилась Лючия?!