Что происходит с Евангелием и мистерией Христа, если посмотреть на них через призму притчи об Асанге? Не с самой мистерией, конечно, а с ее восприятием. Меняется в первую очередь восприятие людей.
М: Как они соотносятся по времени – Евангелие и эта притча?
А: Их разделяет несколько веков. Асанга как реальное лицо был основателем школы йогачары (это примерно IV в., он современник Антония Великого), которая легла в основание тибетской школы Ваджраяны, поэтому Асанга уважаем тибетцами и почитается как одно из шести украшений. Здесь не идет речь о преемственности. Эти две, столь разные на первый взгляд, мистерии друг друга взаимно раскрывают и дополняют.
М: Раскрывают и дополняют только для нас сейчас, когда мы имеем возможность читать и Евангелие, и эту притчу. А если они не пересекаются, то и не дополняют. Их разделяет несколько веков.
А: У культурных феноменов иные сроки. Я не говорю конкретно об этих текстах, но то, что смысл появления культур был заключен в том, чтобы в какой-то момент им было дано встретиться и слиться в новом синтезе, дав начало иной культуре, – в этом у меня нет ни малейшего сомнения.
Самый главный момент нашего сопоставления, который затрагивает, меняет и переплавляет мистерию Христа, заключается в следующем: наибольшему изменению подвергается образ беснующегося народа, то есть – фигура страдающей от червей собаки, если брать аналогию в притче об Асанге.
У: А взгляд Христа на народ претерпевает какую-то эволюцию? Ты говоришь, что он увидел в нем проявление воли Отца. А до этого что Он в нем видел?
А: Я скажу так: я вообще не знаю, было ли в этом мире что-то, в чем Христос не видел бы проявления воли своего Отца.
У: То есть этот взгляд не появился в тот конкретный момент? Он это видел всегда, глядя на людей?
А: Уля, вопрос, который ты задаешь, гораздо глубже, чем может показаться на первый взгляд. Во-первых, в христианстве считается, что лично самому Христу, Сыну Божию, спускаться на землю и воплощаться не было никакой надобности. Если Он это и сделал, то только лишь из любви и сострадания к людям, желая помочь им спастись. И все. Никаких других мотивов у Христа не было и быть не могло.
Однако, с другой стороны, любой взгляд, не говоря уж о ви́дении, есть то, за что надо, грубо говоря, отвечать. Если мы обрели новый взгляд, или, тем более, ви́дение, можно не сомневаться в том, что испытания, призванные подтвердить, достойны ли мы своих новоприобретений, уже посланы и идут нам навстречу.
Поэтому то, что Христос во всем видел волю Отца, не отменяет того, как трудно, больно и тяжело Ему было на кресте. Да и то сказать: не было бы тяжело – не было бы никакой ценности в Его распятии, не было бы мук – не было бы и жертвы. А в чем состояла мука Христова? Это была не чисто физическая боль, как многие полагают. Особенность Его страданий на кресте заключалась именно в том, что надо было сохранить свое ви́дение воли Отца в самых, так сказать, неблагоприятных для этого условиях. Сохранение этого ви́дения в муках страданий – а если бы Христос не мог его реально потерять, то тогда в этой мистерии не было бы никакой ценности – и было главным испытанием, жертвой и условием последующего Воскресения. Асанга, глядя на собаку и взаимодействуя с ней, переживает просветление. Христос в общем повторяет этот контур – витка спирали, выхода на более высокий уровень, но Он повторяет его на иной ступени. Он уже просветленный, поэтому от Него требуется нечто иное: более сильное, высокое, глубокое. Христос проходит через мистерию Воскресения, которая тоже, в свою очередь, делится на несколько этапов, центральный из которых – сошествие во ад. Перед тем, как воскреснуть, надо было умереть. Умереть и оказаться там, где находятся души уже давно умерших, но оказаться там иначе, чем они. Эта инаковость и стала залогом Воскресения. Но эта инаковость тоже многокомпонентна. Во-первых, инаковость присутствия в смерти: степень присутствия Христа в смерти была другой – Он умирал не так, как обычные люди, Он умирал, не теряя сознания. Я всякий раз пытаюсь присутствовать в моменте погружения в сон, но все равно самый важный, глубокий, преображающий миг засыпания я раз за разом пропускаю. И обнаруживаю себя уже спящим.
Д: Круто! Я обнаруживаю себя уже проснувшейся!
А: Первый момент: Христос умирает иначе. Он умирает с иной степенью присутствия. И здесь мы сразу обращаем внимание на то, что мера присутствия в момент умирания – это сугубо восточное понятие, в христианстве принципиально отсутствующее. В христианстве вообще отсутствует детальное и подробное рассмотрение механизмов отделения души от тела, в отличие от сверхтщательного анализа таковых в буддизме. Христианская мысль считает это и невозможным, и бесполезным. «Невозможно глубоко пережить процесс умирания, потому что мы не в состоянии вообразить, в чем он состоит», – пишет по этому поводу Митрополит Сурожский Антоний («Чтобы достойно встретить смерть, надо знать, что жизнь вечна»). Следующий базовый момент, глобально отличающий Христа от всех остальных умерших, заключается в том, с каким сердцем, с каким внутренним наполнением и с какой внешней целью Он спускается в ад. Как умирают обычные люди? В страхе. Но у Христа было не просто отсутствие страха.