Но она все равно всего лишь надежда.
Они упали, скорее всего, на встречу смерти. Либо немедленной, либо в плену у орков. Даже если это не так и их падение сквозь стену привело моих товарищей в туннель, свободный от орков и дроу, которые часто посещают эту местность, слишком много декад прошли без новостей. Они не могут находиться в Подземье. При всех своих замечательных качествах, в этом темном месте и в это темное время - так мало шансов, что Вульфгар и Реджис могут быть живы.
И поэтому я держусь за эту соломинку, но в глубине своего сердца, я готовлюсь к худшему.
Как ни странно, но я смирился с этим. И это не то фальшивое состояние, когда я пытался спрятаться от моей боли за надеждой, что все это - лишь один из вариантов. если они погибли, если они упали - я знаю, они умерли хорошей смертью.
Это самое большее, что мы можем просить сейчас. Все мы. Есть старая поговорка дроу - чаще всего я слышал её применительно к Матери Бэнр в дни моей юности: “qu’ella bondel” . Это значит - подаренное время. Или лишнее время. Верховная мать была очень стара, старше, чем кто-либо другой, старше, чем какой-либо из известных дроу. Поэтому она должна была умереть много веков назад. За много веков до того, как Бренор опустил свой топор на её голову, но она жила на qu’ella bondel.
Поэтому, мы принимаем свою судьбу.
Если Вульфгар и Реджис не вернутся к нам, если они действительно погибли - и, как заверила меня Кэтти-бри, боги не станут снова вмешиваться в это - значит, так тому и быть. На сердце у меня будет тяжело, но оно не разобьется. Нам всем был дан великий дар. Приветствуя друг друга снова, мы все знали, что делаем это лишь затем, чтобы попрощаться.
Но только…
Что бы я чувствовал теперь, если бы там, в туннелях, осталась Кэтти-бри?
«Я не смелый гоблин. Я предпочитаю жить, хотя часто мне становится интересно, чего же действительно стоит моя жизнь».
Эти слова не дают мне покоя.
В свете откровений, ниспосланных моей богиней, Миликки, Кэтти-бри, все гоблиноиды - неисправимое зло, которое должно быть вырезано мечом. И эти слова не дают мне покоя.
Они были сказаны мне гоблином, которого звали Нойхейм, сосредоточием интеллекта и остроумия. Для меня он был чем-то из ряда вон выходящим, ведь я никогда раньше не говорил с гоблином так открыто и честно. Он называл себя трусом, так как не смог подняться против людей, захвативших, бивших и поработивших его. Он задумался о ценности своей жизни, потому что был рабом.
Они пришли к Нойхейму, поймали его, и это навеки стало моим позором. Я не смог помочь гоблину, и в следующий раз увидел друга повешенным за шею его мучителями. Пошатываясь, я побрел прочь, и в ту же ночь написал: “Есть события, которые навсегда застывают в памяти, чувства, которые несут в себе нечто совершенное, оставляющее в наших душах яркий и неизгладимый след”. Я помню ветер, дувший в тот ужасный момент. Небо в этот день было укутано низкими облаками, но погода стояла необычно теплая, однако внезапные порывы несли с собой сковывающие укусы холода, спустившегося с высоких гор и таящего в себе морозную свежесть глубоких снегов. Этот ветер налетал сзади, бросая на лицо мои длинные белые волосы, заставляя плотно прилегать к спине плащ, пока я сидел, погруженный в свое горе, и беспомощно смотрел на высокую поперечную балку.
Этот пронизывающий ветер покачивал окоченевшее и раздутое тело Нойхейма, слегка поворачивая его. Болт, державший пенковую веревку, поскрипывал, словно бы в беспомощном и скорбном протесте.
“Я буду видеть его всегда”
И вот я вижу его до сих пор, и когда мне удается выгнать эти мысли из своей головы, они все равно возвращаются.
И никогда они не были сильнее, чем сейчас, с этой войной, с Бренором, высмеивающим Соглашение Ущелья Гарумна, как худшую ошибку, с Кэтти-бри, моей любимой Кэтти-бри, настаивающей на словах Миликки. Богини, которой мы оба дорожим. И все эти люди из давно прошедших дней, из той давно пустующей деревни, что стоит у Сарбрина, деревни, чье название я даже не могу вспомнить, получат оправдание в своих действиях.
Я не могу смириться с этим. Я просто не могу.
Утверждения Кэтти-бри сокрушают меня и выбивают землю из-под моих ног, покуда я совершенно не погружаюсь в отчаяние. Ибо, когда я убиваю, даже в бою, я чувствую, как часть моей души уходит вместе с побежденным врагом. Я чувствую, словно становлюсь чуть хуже. Я примирился со своей душой, напоминая себе о том, что таковые действия необходимы, поэтому крылья вины не захватывают меня в свой темный плен.