Именно тут Иисус вторгается в историю евреев; он внес Дао в мир Торы. Естественно, он напрашивается на то, чтобы его распяли — это естественно, потому что Тора не выносит Дао. Закон и ориентированный на закон ум не может дозволить любовь, потому что когда входит любовь, весь закон колеблется. Любовь столь обширна — это океан, она входит в узкий мир закона, и закон рушится. Евреи не могли позволить себе Иисуса, потому что Иисус внес совсем иной, чуждый климат, никогда не бывший частью еврейского сознания.
Иисус неопределяем; Моисей вполне определен. Моисей легко согласится с Конфуцием, но не согласится с Лао-цзы. Десять заповедей — основа ума, находящего убежище в законе, ум всегда найдет, как закон обойти.
Женщина, замужняя женщина, влюбилась в юношу, и тот хотел заняться с ней любовью.
— Но так нельзя, — воскликнула она. Она была еврейка. — Это не по закону, мы нарушим заповедь.
— Ну и что? — ответил юноша. — Останутся еще девять.
Закон так узок, что приходится вновь и вновь искать лазейки, иначе жизнь станет невозможна. Закон создает лицемеров, закон создает хитрецов, закон создает преступников, иначе жизнь станет абсолютно невозможна. Закон не позволяет вам жить; он делает жизнь столь ограниченной, что вам приходится искать пути и средства...
И тут вступает законник. Он помогает вам, он помогает нарушить закон и все же остается внутри закона — в этом вся его добыча. Юрист необходим: закон создает преступника с одной стороны, с другой — юриста. Оба стоят друг друга.
"Были два брата. Один придерживался всех правил и стал юристом, другой все нарушал и стал преступником. Теперь он осужден на пожизненное заключение. Что ты об этом скажешь?"
"Только одно: второго поймали, первого еще нет".
Законник и преступник — оба порождение закона, Торы. Я не против Торы: должно быть, столь огромному человечеству Тора нужна, закон нужен. Держитесь правой стороны. Если каждый будет ходить, где пожелает, как ходят в Индии, жить станет трудно, жить станет опасно. Надо следовать закону.
Но закон не есть жизнь. Надо помнить, что законом следует пользоваться, но все же оставаться доступным Дао. То, что в Дао, должно быть целью, а Тора — лишь средством. И Тора не должна утверждать: "Я — все". Как только Тора утверждает: "Я — все", жизнь становится бессмысленной. Как только логика утверждает "Я — все", и жизнь становится бессмысленной. Как только утверждают:
"Жизнь — это наука", все сводится к более низкому уровню, это редукция. Тогда любовь — только химия: гормональное. Тогда все можно свести к более низкому, тогда лотос — только болотная жижа.
Следует оставаться доступным Дао. Следуя Торе, надо оставаться открытым Дао. Ведь Тора верна только, если ведет нас в направлении Дао. Закон верен только, если ведет вас к любви. Если он противоречит любви, тогда закон безжалостен.
Закон, например, говорит, что надо любить только свою жену. Хорошо, если вы любите свою жену, тогда закон ведет к любви, но если вы не любите жену, то заниматься с ней любовью безнравственно, тут закон противоречит любви. Если вы занимаетесь любовью с женщиной, не будучи женатым на ней — это любовь, а не закон. Если вы к тому же женились на ней, это любовь, но это не против любви. Мудрый человек увидит, что в жизни всегда пользовался законом для любви. Тогда это ступень к Дао.
Этот ашрам, естественно, должен управляться, по Конфуцию, но Конфуций здесь на службе у Лао-цзы. Видите вы здесь этого сумасшедшего? Конфуций на службе у Лао-цзы, Тора на службе у Дао. Тогда не возникает проблем. Но если наоборот, то все портится: тогда вы стоите на голове, надо срочно что-то делать.
ВОПРОС: Вчера, хоть я и сидел в очень неудобной позе, я уснул и проспал всю вашу лекцию. Ваши беседы не кажутся мне скучными, почему же я уснул?
ОТВЕТ: Ничего страшного. Если вам нравится спать, очень хорошо, только помните: не храпите, потому что это мешает спать другим.
Кто-то захрапел, сидя в опере.
— Прошу вас, прекратите, — обратился к нему билетер, — вы мешаете другим.
— Послушай, детка, я заплатил за это кресло и делаю, что хочу.
— Да, сэр, но вы всех перебудите.
Спать хорошо, нет ничего лучше. Насладитесь вдоволь, усладите свое сердце.
Так бывает... есть две возможности: либо вам надоедает, и вы засыпаете; либо беседа становится колыбельной, и вы засыпаете. Беседа может стать песней, теплой песней вокруг вас, тогда можно спать. Или она может стать дребезжащей нотой, ужасно надоедливой, и вам надо от нее куда-то деться. А мои сторожа не дадут вам уйти так просто, так что единственная возможность — закрыть глаза и заснуть. Это бегство, чтобы не слушать. Есть обе эти возможности.
Иногда то, что я говорю, может показаться надоедливым, так как что бы я ни говорил, это — единственная истина, и мне приходится повторять ее вновь и вновь из сострадания к вам, иначе бы каждое утро я мог приходить, садиться в кресло, потом прощаться и уходить.
Большой писатель сошел с ума, но вот появилась надежда на его выздоровление. На три месяца он засел в своей комнате за машинкой, сочиняя роман. Наконец он объявил, что книга закончена, и понес ее ведущему психиатру. Тот с жадностью схватил рукопись и принялся читать: — Генерал Джонс вскочил на свою лошадь и закричал: Но! Но! Но! Но! Но! Но! Но! Но! Но! Но! Но! Но! Но! Но! Но!
Доктор торопливо перевернул страницу, другую, третью, пролистал всю книгу.
— Но здесь же ничего нет, целых пятьсот страниц и все: Но! Но! Но!"
— Да, — согласился писатель, — тупая кобыла.
Что же мне делать? Мне приходится кричать: "Но! Но! Но!!" каждый день. Тупая кобыла... Пока вы меня не услышите, мне приходится повторять снова и снова. Вам не очень поможет бегство в сон, не очень-то поможет. Я выбью вас из него.
Иногда это надоедает. Я знаю это, иногда я сам засыпаю. Тогда приходится смотреть на часы...
Психиатр опаздывал к пациенту. Он влетел, задыхаясь и стал извиняться.
— Пустяки, — остановил его пациент, — я нашел себе занятие.
— Какое?! — подозрительно спросил врач.
— Я сидел в уголке и беседовал сам с собой.
— Ну и как, интересная была беседа?
— Не очень. Вы же меня знаете.
Конечно, я знаю себя лучше, чем вы меня. Я знаю, иногда это ужасно надоедает, так что же, вините себя. Помните только одно: не храпите. Иногда беседа становится колыбельной. Если вы любите меня и любите безмерно, тогда все, что бы я ни говорил, окружает вас, как теплое одеяло: вам становится уютно, удобно. Положение тела может быть и не очень удобным. В зале Чжуан-цзы так сделано, чтобы было трудно чувствовать физический комфорт: мраморный пол, холодный, твердый, и повсюду моя охрана.