Сделав беззаботное выражение лица, Дмитрий Алексеевич вошел в кабинет заведующего отделом западноевропейской живописи Александра Николаевича Лютостанского и застал его в отвратительнейшем настроении. Милейший Александр Николаевич был сердит. Он бегал по кабинету и даже пытался топать ногами, пребывая в крайней степени раздражения. Получалось это у него плохо и как-то неубедительно – по причине врожденной интеллигентности и мягкого характера.
– Александр Николаич, дорогой! – удивился Старыгин. – Что это вы в таком смятении? Случилось что-нибудь?
Лютостанский был хорошим человеком и знающим специалистом, Старыгина он уважал как отличного реставратора и нежно любил после того случая, когда из Эрмитажа похитили произведение великого Леонардо, несравненную «Мадонну Литта». Не кто иной, как Старыгин, сумел ее вернуть, и за это Лютостанский, по его же собственным словам, будет благодарен Дмитрию Алексеевичу всю свою жизнь.
– А, Дима, – слегка оживился Лютостанский, – вернулись… Как там конгресс? Безобразие, ну это просто безобразие!
Старыгин поднял брови, еще больше удивившись, и увидел в самом углу съежившуюся фигурку. Девчушка сидела на самом кончике стула и смотрела на Лютостанского испуганными глазами. На вид ей было лет пятнадцать, и Старыгин в недоумении подумал, как она оказалась в кабинете и в чем провинилась, если старикан так рассердился. В залах музея нахулиганила, что ли? Так отчего ее привели к самому заведующему отделом?
Дмитрий Алексеевич подвинул кресло, так, чтобы оказаться между девчушкой и разъяренным Лютостанским – кто знает, еще набросится на нее, уж очень он сердит. При ближайшем рассмотрении стало видно, что девушке все же не пятнадцать, а побольше, однако выглядела она по-прежнему испуганной, была бледна и кусала губы, чтобы не разреветься.
Лютостанский перехватил его взгляд.
– Вот, полюбуйтесь, Дмитрий Алексеевич, на это чудо! – устало сказал он и сел в кресло, вытерев платком пот со лба. – Прислали из реставрационного училища, и сразу же начинаются капризы! Да вы хоть понимаете, как вам повезло, что вы попали в Эрмитаж?
Тут он заметил, что девчонка его не слушает. Она привстала с кресла и загляделась на Старыгина. Глаза ее засияли, щеки разрумянились, и даже испуг куда-то пропал.
– Вы… вы – тот самый? – она молитвенно сложила руки. – Знаменитый?..
– Что вы имеете в виду? – реставратор несколько растерялся от такого экстаза.
Девчонка глядела на него, как на икону, и только шевелила губами, не в силах вымолвить ни слова.
– Что вы хотите узнать? – ворчливо напомнил о себе Лютостанский. – Да, перед вами – Дмитрий Алексеевич Старыгин, не киноактер, не рок-звезда и не телеведущий, а талантливый реставратор с мировым именем, широко известный в специфических кругах. Неужели вам о чем-то говорит это имя?
Девчонка просигналила глазами, что да, говорит, и очень многое. Какой человек не будет растроган, увидев такое искреннее восхищение?
– У вас проблемы? – спросил, улыбаясь, Старыгин. – Чем я могу вам помочь?
– И не говорите, Дима, это просто безобразие! – Лютостанский снова начал метать громы и молнии. – Вы только подумайте! Первый день на работе – и уже отказывается выполнить задание!
– Что же вы так, девушка? – Старыгин решил подыграть Лютостанскому. – С начальством ссориться нельзя, тем более в самый первый день. Как себя зарекомендуете, так и будут к вам дальше относиться…
Девчонка стушевалась и глядела теперь жалобно, губы ее дрожали.
– Да что случилось-то? – не выдержал Старыгин.
– Вот, понимаете, посылаю ее в командировку в Кумус, а она – ни в какую!
– В Кумус?! – Дмитрий Алексеевич подумал, что он ослышался. – Неужели в Кумус?
– Да вот, там такая история… Звонили, просили прислать эксперта – нашли, видите ли, в запасниках Боттичелли!
– Боттичелли? – Старыгин рассмеялся. – Так уж сразу и Боттичелли!
– Ну, разумеется, никакой это не Боттичелли! – Лютостанский досадливо махнул рукой. – Это они явно погорячились. Откуда в Кумусе Боттичелли взяться? Там дама музейная, Вероника Васильевна Коробова, от волнения просто говорить не может, одни охи да вздохи! Но специалист все-таки говорит – похоже на позднего Боттичелли.
Еще бы, подумал Старыгин, раннего Боттичелли ни с кем не спутаешь. Эти неземные лица, эти легкие, летящие фигуры… Старыгин до сих пор помнит, какой восторг охватил его, когда он впервые увидел великие картины Сандро Боттичелли во Флоренции, в музее Уффици – «Весну», «Рождение Венеры». Потом художник проникся идеями сумасшедшего монаха Савонаролы, который за короткое время сумел внушить жителям Флоренции, что все прекрасное – это наваждение дьявола, и они сжигали на площадях картины, книги и дорогую красивую одежду, разбивали молотком мраморные статуи и витражи.