Боттичелли собственными руками сжег некоторые свои картины. Поздний Боттичелли уже не производит такого впечатления, работы эти гораздо слабее, словно в тех кострах на площади Сеньории сгорела вместе с картинами часть его души.
– Так что не думаю, что это Боттичелли, – продолжал Лютостанский. – Но, возможно, какой-нибудь второстепенный художник того же времени – Пьеро ди Козимо, Мариотто Альбертинелли, Филиппино Липпи… Но, конечно, это тоже важно, картина одного из этих художников может стать украшением любого музея. А мне, как на грех, некого послать, кроме… – он махнул рукой в сторону девушки, которая совсем приуныла.
– Но я не могу… – прошептала она.
– Разумеется, голубушка, вы не сможете качественно провести полноценную экспертизу! – загремел Лютостанский. – Вам еще учиться и учиться! Да я бы никогда не доверил такое важное дело какой-то… – он опомнился и прикусил губу, потому что с его языка так и рвались нелицеприятные выражения. Старыгин укоризненно покачал головой – все же нехорошо так резко, перед дамой-то.
– Ну что тут такого сложного? – Лютостанский сбавил тон, теперь он говорил едва ли не просяще. – Прилетите, вас там встретят, покажут картину, вы возьмете пробу дерева и краски. Да, еще сфотографируете картину во всех ракурсах, в обычном и ультрафиолетовом освещении. Да они это и сами сделают. Ваше дело – привезти сюда образцы. Казалось бы – проще простого, и делать-то ничего не надо, и ответственности никакой, а она упрямится!
Старыгин не верил своим ушам. Только что, буквально полчаса тому назад, он мучительно думал, каким образом попасть в Кумус, а оттуда в Беловодск – и вот, пожалуйста, как по заказу, им понадобился эксперт! Случайное совпадение, что именно в это время в Кумусском музее отыскали ценную картину и требуется атрибуция? Или это действует книга?
– Ну и кавардак творится у них в музее! – с сердцем произнес Старыгин. – Такую картину умудрились в запасниках потерять на столько лет! Впрочем, не нам говорить…
Лютостанский скорбно кивнул. От этого настроение его только ухудшилось, и он грозно взглянул на девушку, сжавшуюся уже до размеров новорожденного мышонка.
– Но я… я не могу лететь… – пролепетала она дрожащими губами и часто-часто заморгала, чтобы остановить слезы, появившиеся на длинных ресницах.
– Почему это, интересно знать? – спросил Лютостанский. – Назовите мне причину!
– Меня муж не пускает…
– Муж?! – хором изумились Старыгин и Лютостанский.
Вместо ответа девушка вытянула правую руку: на пальце блеснул ободок обручального кольца.
– И кто же такой этот строгий муж? – грозно вопросило начальство. – Арабский шейх? Турецкий султан? Синяя Борода, наконец?
– Петя… – всхлипнула девушка.
Слезы не хотели оставаться на ресницах и потекли по ее щекам. Старыгин отвернулся, чтобы не расстраиваться и не портить Лютостанскому воспитательный процесс.
– Какой, однако, строгий Петя… – протянул Александр Николаевич удивленно.
– Он не строгий, – прорыдала девушка, – просто он… просто я… беременная-а! И он бои-ится! И я бою-усь!
– Голубушка! – Лютостанский всполошился. – Ну что же вы сразу-то не сказали! Что же вы целый час мне голову-то морочите? Ну-ну, хватит плакать, никуда я вас не пошлю, и правда, как бы чего не вышло! Сидите тут спокойненько, на картины смотрите, говорят, это полезно… Только на старых мастеров, авангард я вам не рекомендую.
Он достал из кармана носовой платок и пытался вытереть девчонке слезы.
– А как же картина? – прерывистым голосом сказала девушка, успокаиваясь. – Боттичелли?
– Да уж без вас как-нибудь обойдемся, – с досадой сказал Лютостанский, – ну что делать, кого послать, ума не приложу!
– А давайте я слетаю! – предложил Старыгин, стараясь не показать своей заинтересованности.
– Дима, да вам это совершенно не по рангу! – возразил Лютостанский. – Мало ли что там может быть, возможно, это не то что Боттичелли, а даже и не Филиппино Липпи, вообще кто-то неизвестный… А я буду человека с такой квалификацией в эдакую даль гонять!
– Вот я на месте и посмотрю… – улыбнулся Старыгин и заговорщически подмигнул девушке. – Ну, потрачу дня три, как раз сейчас серьезной работы нету…
Наградой ему был ее благодарный и восхищенный взгляд сквозь высыхающие слезы.
Старыгин спустился по трапу самолета и огляделся.
Вокруг была степь – ровная и бескрайняя, как океан. Только в воздухе пахло не солью и водорослями, как на морском берегу, а полынью, теплой землей и еще чем-то давно забытым. В сотне метров от самолета виднелось здание аэропорта – если, конечно, такое громкое название подходило для бетонной коробки, размерами и формой больше напоминавшей здание железнодорожной кассы на пригородном полустанке. Возле этого шедевра архитектуры паслось несколько грязно-серых овец.