Итак, подумал Старыгин, перед нами изображение Чаши Грааля.
Кажется, все только о ней и думают, и говорят!
Дмитрий Алексеевич не раз замечал, что стоит ему случайно столкнуться с каким-то необычным словом, предметом или явлением – и тут же это слово или явление попадется на его пути еще несколько раз. Например, когда он изучал в египетском отделе Эрмитажа погребальные фигурки ушебти, ему в течение нескольких дней попадались упоминания об ушебти в книгах и журналах, и даже случайно включив телевизор, он услышал сообщение о том, что подлинная египетская ушебти найдена в коллекции Кременчугского краеведческого музея.
Эти совпадения Старыгин называл для себя «закон совпадения информации», или сокращенно – ЗСИ.
Так вот, сейчас он наблюдал несомненный случай ЗСИ: в Испании буквально все, с кем он сталкивался, занимались исключительно поисками Чаши Грааля, и когда он перелетел через десятки стран и оказался в маленьком степном городке, первое, с чем он встретился, – это все та же мифическая чаша!
Старыгин усмехнулся такому совпадению и еще раз внимательно осмотрел картину.
На картинах итальянских художников эпохи Возрождения, помимо блестяще изображенных фигур первого плана, всегда удивительно интересен фон. Обычно это пейзаж, постепенно теряющийся в голубоватой дымке – так называемое сфуммато. На заднем плане итальянских картин можно увидеть извивающуюся по равнине реку, окруженную кипарисовой рощей, или гору с прилепившимся к вершине полуразрушенным замком.
На этой картине тоже был искусно выписанный задний план. Он представлял собой плоскую, как стол, равнину, покрытую густыми травами. Но дымка, в которой постепенно растворялась эта равнина, была не голубоватой, как на других картинах, а золотисто-коричневой. И на самом дальнем плане сквозь эту коричневатую дымку просвечивал силуэт горы – двуглавой вершины, разделенной глубокой расщелиной.
– Ну как, что вы о ней думаете? – вторглась Вероника Васильевна в размышления Старыгина. – Как вы считаете – это Боттичелли?
– Рано делать выводы, – протянул Дмитрий Алексеевич, возвращая доску хранительнице. – Мне нужно будет взять образец грунта и краски, кусочек древесины и провести самый подробный анализ.
– Но у вас уже сложилось предварительное мнение? – не отступала Вероника Васильевна.
Было ясно, что она очень хочет, чтобы в ее музее произошло открытие, очень хочет оказаться возле истоков сенсации.
Дмитрий Алексеевич не хотел ее разочаровывать, но не хотел также и внушать напрасные надежды.
– Думаю, что это – Италия, весьма возможно, флорентийская школа. Эпоха, в общем, достаточно близкая – середина или конец пятнадцатого века. Но на Боттичелли не очень похоже: великий Сандро иначе строил композицию, да и человеческие фигуры он обычно изображал более вытянутыми, непропорционально удлиненными, как бы летящими. Кроме того, эта золотисто-коричневая дымка кажется мне необычной, я такого прежде не встречал…
Заметив, что хранительница расстроилась, он поспешил утешить ее:
– Но даже если это и не Боттичелли, это, скорее всего – итальянская живопись эпохи Возрождения, что само по себе – удивительное открытие. Далеко не каждому искусствоведу выпадает такое!
Вероника Васильевна закивала, но в ее взгляде чувствовалось несомненное разочарование.
– Но надежда все-таки есть? – проговорила она после небольшой паузы.
– Как я уже говорил, мне нужно будет взять на анализ образец краски, грунта и древесины.
Старыгин достал остро заточенный скальпель и принялся за работу.
Когда через полтора часа он вышел из музея на улицу, навстречу ему метнулась женская фигура.
– Вы – Старыгин, реставратор из Москвы? – выпалила незнакомка.
– Из Петербурга, – поправил ее Старыгин и поднял глаза.
Это была высокая молодая женщина с черными, как вороново крыло, волосами до плеч и немного раскосыми глазами уроженки степей. В ее глазах и во всем облике ощущалась какая-то отчаянная смелость, даже бесшабашность. Казалось, это именно о ней сказано – «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Впрочем, незнакомка была молода и красива. Она была одета в узкие черные джинсы и кожаную куртку-косуху, но Старыгин подумал, что ей больше пошел бы шелковый халат и косматая шапка степных кочевников.
– Извините, – проговорила девушка, беззастенчиво разглядывая Старыгина. Хотя она вроде бы просила прощения, но совершенно не выглядела виноватой или смущенной. Она смотрела на Дмитрия Алексеевича в упор, с несомненным женским интересом и едва заметно улыбалась уголками губ.