- На все воля Божья, Василий Федорович. А пока… не твоего ума это дело.
Василий ничего не ответил, только пялился какое-то время на Марфу тяжелым взглядом из-под кустистых бровей, мрачно размышляя о том, что Антип совсем распустил жену. Той давно не мешало бы укоротить длинный язык плеткой или сапогом, чтобы место знала. Совсем распоясалась, дерзит, глаза долу не держит, разговор ведет на равных. Может его Лушка - дура бестолковая, но такого себе век не позволяет.
Слуги поставили перед гостем блюда с мясом, рыбой, мочеными яблоками, налили в кубок медовуху, но у Василия аппетит пропал. Что сидеть сиднем, коль и так все ясно? Делать ему в палатах Антипа больше нечего, а потрапезничать он и дома может. Еще осталась рождественская кутья и нашпигованные овощами карпы.
- Благодарствую, невестушка, но некогда мне вкушать яства. Дел по горло. Дозволь откланяться, Марфа.
Василий, подчеркнуто медленно, поднялся из-за стола, важно поправил широкий кушак под нависшим над ним брюшком, запахнул полы шубы, надел на рыжую голову меховую шапку и направился к выходу из трапезной. Марфа, ни слова не сказав, осталась сидеть с дитем на лавке, провожая деверя взглядом. Пусть катится, и дай бог, чтобы не скоро опять появился на их пороге, а лучше бы, и вовсе никогда.
Если бы она могла прочитать мысли Василия в тот момент, то удивилась бы, как много их ныне роилось в голове этого человека. Еще не покинув подворья брата, Василий уже знал на много лет вперед, как его дети получат, украденное у них из-под носа, наследство.
В тот зимний день Марфа Семеновна почти не вспоминала о приходе Василия в их дом и, состоявшемся между ними, разговоре. Лишь поздно вечером, когда муж вернулся с Торжища, поведала ему вкратце суть беседы, особо не заостряя внимания на обидных словах брата. Но Антип и так все понял. Он был человеком добродушным, смешливым и умным, потому только отмахнулся от слов жены, сказав, чтобы та не принимала все близко к сердцу. А она и не думала этого делать, слишком много на ее плечи легло хлопот, чтобы размышлять о том, что Василий загодя делит шкуру не убитого медведя. За день она набегалась по дому и по подворью. Была на кухне, раздавая указания кухарке и ее помощникам, до полудня провела в подполах под гостевой избой, пересчитывая и сверяя с записями мужа товары, руководя холопами, что их сортировали. Говорила, куда и что ставить. После несколько раз заглядывала к клети с продуктами, в ледник. Другие люди в это время катались на санках с горок, ходили по торговым рядам, по ярмаркам, смотрели на представление в вертепах, а у Марфы Семеновны голова шла кругом от дел и забот. Но, чем бы она ни занималась в тот день, ноги сами ее несли наверх, в терем, на женскую половину, где в одной из камор, между светлицей и ее собственной ложницей, приютилась кормилица с двумя детьми. Несчетное количество раз она заглядывала в покой, подходила к колыбели, подвешенной к потолку на крепких веревках, которую привез с собой Антип из поездки. Стояла, задумчиво глядя на спящую девочку, или проверяла, как холопка – Ефросинья – ее кормит, наедается ли та, не болит ли у крохи животик, чистенькие ли пеленки на ней, а затем шла в светлицу, где еще затемно усадила сенных девок за шитье. Там работа спорилась. Девки готовили для дитя приданое: резали и обметывали на пеленки тонкий ситец, вышивали уже готовые распашонки, стегали одеяльца, рвали ветошь на подклады. Но придирчивая хозяйка все равно чем-то оставалась недовольна: вот тут, тыкала Марфа пальцем сенной девке, вышивающей детскую рубашечку, стежки на вышивке плохо легли, надо бы лучше стараться; а вот там, выговаривала она уже другой, косо, как ей казалось, отрезали угол материи на простынку, нужно этот кусок на тряпку пустить, а из другого отреза сделать новую; а вот здесь лен на рушник не достаточно мягкий – это она сама не доглядела – стоит за другим отрезом в подполы сбегать. Одна из девок плела из длинной соломы пауки-обереги, которые Марфа Семеновна собиралась повесить над колыбелью. Будет дочери и забава, и защита от злых духов. С самого утра, как только ушел Василий, она в колыбель натыкала иголок, обтерла дитя три раза подолом от дурного глаза деверя, и для надежности окропила девочку святой водой, оставшейся после прошлогоднего Крещения. Но девочка все равно, нет-нет, да и плакала.
- Чего это она? – испугалась Марфа Семеновна, когда наведалась в камору в очередной раз и застала Ефросинью, трясущей девочку на руках, как погремушку. – Как бы не сглазил черт окаянный. Ты тиши качай, так и повредить что-нибудь ей можно. А может, животик скрутило?