- Матушка, - объясняла Марфе, которая только по слухам да по разговорам подруг знала, что дети орут, когда им что-то не нравится, кормилица. – Она ж уже не младенец новорожденный, чтоб животик болеет. Зуб, видать, режется, сказать не может, вот и кричит криком. Вон, целая гора пеленок загаженных. Ходит малая редким. Это тоже на зубки.
- А твой малец отчего только ест и спит? У него зубик не режется?
- Мой Андрейка тоже плачет, только ты, матушка, не слышала этого. Да и мал он еще, три месяца скоро будет на Крещение. Какие зубы.
От премудростей по уходу за дитем, у Марфы в голове все смешалось, но поскольку она была женщиной разумной, то, чтобы ни говорила ей кормилица, старательно мотала на ус, постепенно вникая во все тонкости материнской доли.
К вечеру она выдохлась настолько, что еле переставляла от усталости ноги, и только за столом, подчас вечерней трапезы, могла дать передышку, ноющему тупой болью, телу, в полуха слушая исповедь Антипа о том, как у него прошел день, радуясь, что он почти не задает ей вопросов. Единственное, что его интересовало в тот миг – его дела. Спросил только, как девочка, и удовлетворенный ответом жены, что все с ней хорошо, опять ударился в россказни о торгах. Вяло жевалось вареное в крутую яйцо, застревая в горле, мечталось скорей помолиться и добраться до ложа, но, судя маслянистым взглядам мужа, которыми он изредка ощупывал Марфу Семеновну, нынешней ночью ей и в ложнице покоя не найти.
Далеко за полночь Марфа проснулась. Села, встревожено озираясь по сторонам. Рядом, под боком, разлегшись на половину ложа, похрапывал Антип. Она прислушалась. Кроме храпа мужа, не слышно было ни одного звука. В спящем доме царила тишина. Но что тогда ее могло разбудить? Ежась от прохладного воздуха, она осторожно, стараясь не беспокоить супруга, спустилась с ложа и, взяв со столика горящую лампадку, вышла из спаленки. Постояв в проходе, опять прислушалась и поняла, что заставило ее прохватиться среди ночи. Из каморы, где спала кормилица с детьми, доносился детский смех. Ноги сами понесли Марфу в ту сторону. Сердце учащенно билось, дыхание перехватывало от неясного, но с каждым шагом, усиливающегося, предчувствия чего-то нехорошего. Она приоткрыла двери и на миг задержалась на пороге с лампадкой в руке. Огонек вздрогнул и затрепетал, из комнаты резко потянуло сквозняком. В углу, под образом Богородицы, дрожал фитилек другой лампады, похожей на ту, что держала она ныне. Комната тонула в сумраке, на лавке крепко спала кормилица, прижав к груди сына, натянув до самого носа стеганую дерюгу. Взгляд Марфы обратился к детской люльке, и она поначалу даже не поверила собственным очам. Медленно, словно во власти невидимой руки, из стороны в сторону, раскачивалась колыбель, глухо стеная, натянутыми до предела, веревками. Шевелились, как живые, занавески на окнах. Вертелись, подвешенные к потолку пауки, отбрасывая скользящие тени на стены, на потолок, на девочку, лежащую среди разворошенных пеленок голышом. Дитя дрыгало ножками, протягивая вверх ручки, и заливисто смеялось. От этого смеха, стократ усиленного ночной тишиной, у Марфы подкосились ноги. Он показался ей жутким и неестественным. Что ее девочку так рассмешило? В покое никого, только она и кормилица с дитем. Пугливо, дрожа всем телом, Марфа кинулась проверять окна, решив, что кто-то из чади по недомыслию отворил одно и забыл закрыть. Увы, пробежавшись вдоль стен несколько раз, она так не нашла ни одной распахнутой створки. Их еще с вечера наглухо затворили ставнями. Метнувшись к колыбели, Марфа выхватила из нее дитя, крепко прижала к себе, дико оглядываясь по сторонам. В углу, противоположному тому, где висела икона, ворочался сгусток темноты. В отблесках дрожащих огоньков лампадок вспыхнули две зеленые знички. Они двигались, приближаясь к ней, и она едва не завыла от ужаса, когда из темноты в круг света, мягко ступая, вышел лощеный черный кот, пристально глядевший на женщину блестящими глазами. Боковым зрением она успела заметить, как из того же угла, молнией пронеслась по полу и скрылась под лавкой, жирная, рыжая крыса.
От пережитого страха, Марфа не чуяла под собой ног, подбородок трясся, зубы стучали, выбивая барабанную дробь, а сердце, казалось, вот-вот готово было выскочить из груди. А паршивец Мурзик, – ее любимы кот, – выгнув блестящую, как у соболя, спину, задрав вверх длинный хвост, ласково терся о ноги, громко мурлыча на всю камору. От же ж, зараза! Так напугал. В сердцах, Марфа пнула ногой кота в мягкое брюхо, да так, что тот отлетел к стене, глухо шмякнувшись о нее со всего маха. Яростно взвыв, зверек, будто взбесившись, тут же подскочил к хозяйке, вцепившись когтями в лодыжку. От жгучей боли она едва не выронила, громко заревевшую, девочку. От крика подскочила на лавке Ефросинья, сонно таращась на бегающую по покою хозяйку, бранящуюся, в одной рубахе, босую, простоволосую, что-то выискивавшую под столом, лавками, кофрами.