- Что, матушка, натворилось? – спрашивала Марфу, кормилица, когда та всучила ей зареванное дитя, и продолжила свою беготню.
- Колыбель…- начала было Марфа, но, окинув камору беглым взглядом, запнулась, так ничего толком и не объяснив Ефросинье. Люлька спокойно висела, пауки не раскачивались, да и занавески больше не трепетали на ветру. В покое ничего не напоминало о недавнем страхе. В какой-то миг ей даже показалось, что все этой ей приснилось, но стоило пошевелиться, как ободранная лодыжка напоминала о себе жжением.
Кота Марфа Семеновна в ту ночь не нашла, хотя переполошила весь дом. Он словно в воду канул. Ей бы успокоиться и забыть про этот случай, найдя случившемуся разумное объяснение. Но как объяснишь развевающиеся по ветру занавески в наглухо закрытой комнате и качающиеся сами по себе пауки и люльку? Да еще утром, конюх на кухне рассказал холопам, что гривы у всех коней заплетены, и даже не в косы, а в сбитые колтуны, которые вовек не расчесать, и придется остричь.
(1)Торговый ряд, в котором торговали восточными товарами, шелковыми тканями.
(2)Имеется ввиду пожар 1547г.
(3)Место, где сидели целовальники.
(4)Целовальник – выборное должностное лицо на Руси, выполняющее судебные, финансовые и полицейские функции. Поступая на службу, клялся честно выполнять свои обязанности и целовал крест, отсюда и происхождение названия.
(5)блуждающие огоньки (уст.)
Глава 3
- Крещается раба Божия Софья во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь!
Голос отца Иллариона звучал сипло из-за холода, царившего в церкви Ильи Пророка под Сосной. За узкими оконцами, забранными в свинцовые переплеты, трещал лютый мороз, предвестник скорого Крещения. Пробрался он и внутрь храма. Щеки и носы у тех, кто пришел в этот ранний час, чтобы окрестить девочку, ярко раскраснелись, теплое дыхание превращалось в облачка пара, взмывавшие вверх, под своды купола, и таявшие где-то далеко в его сумраке.
Девочку нарекли Софьей, как того захотела Марфа Семеновна. Она судорожно сжимала в муфте замерзшие руки, стоя плечом к плечу с Антипом Федоровичем позади кумовьев, - Федоса Овчины и Дарьи Обуховой, давней подруги Марфы, - слушая священника, читавшего Символ Веры, осеняла себя крестом, отбивала поклоны Господу до земли, тихо произнося слова молитвы Отречения от Сатаны. «Отрицаеши ли ся от Сатаны, и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?», - одними губами шептала она, повторяя за батюшкой. – Отреклся ли еси от сатаны?» И тут же неистово плевала на пол вместе с кумовьями, с яростью твердя: «Отрекохся!». А после, наблюдая, как отец Илларион погружает дитя в купель, едва не умирала от волнения при виде посиневшего детского личика. Господи, хоть бы не застудили ее чадо! Воду нагрели, но от церковного воздуха у взрослых сводило скулы, холод прокрался под теплые шубы, от стужи немели пальцы ног, несмотря на меховые сапоги и поршни. Что уж тогда говорить о голенькой, мокрой малышке, завернутой только в тонкую простыню?
От пронзительных криков новоиспеченной рабы Божией закладывало уши, и Марфа, внемля всей душой ее надрывному плачу, с нетерпением ждала конца обряда, чтобы вернуться домой в теплые стены горницы. Едва Софьюшку третий раз погрузили в купель, она кинулась помогать куму вытирать дитя насухо, оттеснив в сторону Дарью, и успокоилась только тогда, когда девочку завернули с ног до головы в меховую полость.
О крестинах договорились второпях и почти никого на них не позвали. Сильнее всего в миг священного таинства, женщина желала, чтобы Бог простер над ее девочкой свою благодатную длань, защитив ее невинную душу и тело от тлетворного дыхания зла. Марфе Семеновне было чего бояться, потому она и молилась столь неистово, с воодушевлением, веря в чудотворную силу крещения. Но даже сквозь утешительную благость молитв, на время вселявшую в сердце покой и умиротворение, в нем и ныне пробивались ростки страха, посеянные неделю назад. Мысли Марфы нет-нет, да возвращались к событиям, происходившим в их доме всю неделю, предшествуя крещению дочери...