…Сбитыми в колтуны, лошадиными гривами дело не обошлось. Когда вся Москва гудела от святочных гуляний, веселилась, на дом Колывановых обрушилась череда бед, одна хуже другой, словно кто-то проклял семью гостя.
Утром, спустя день после суматошной ночи, когда Марфа Семеновна подняла на ноги холопов, ища запропастившегося кота (никто из чадинцев так и не понял, зачем хозяйка его искала), пал любимый мерин Антипа Федоровича, на котором он ездил в Нарев. Спину несчастной скотины покрывали кровоточащие ссадины, пена капала со взмыленной морды, бока запали. Конь выглядел так, словно его гоняли галопом всю ночь, пока не загнали до смерти. Хозяин учинил холопам допрос, чтобы выяснить, кто брал коня без его ведома, но никто ничего не знал. Все спали. Избитый конюх, угодивший Антипу Федоровичу под горячую руку, божился, ползая у него в ногах, что вся сбруя на месте, висит так, как он ее и повесил вечером, а ворота конюшни хозяйка сама запирала на замок, и ключ прицепила на пояс, в общую связку.
Вскоре пришли новые беды.
К вечеру издохли еще трое лучших коней, а ночью кто-то закрыл все юшки в печи на кухне. Спавшие в подклети холопы едва не угорели от чада. Если бы не кухарка, очнувшаяся, чтобы попить воды, хозяева лишились бы половины домашних холопов. После этого несчастья обнаружилось, что в запасы муки, хранившейся в амбаре, подмешали золу, а в зерно насыпали толченый уголь.
В одном из подполов тиун нашел, разбитой вдребезги, половину стеклянной посуды, над которой купец дрожал всю дорогу. Там же, на доле, лежали, покромсанные на лоскутки, три рулона венецианской тафты, подготовленные для отправки в Кремль, ко двору государя. И в довершение всего, из лавки сбежал, торговавший там холоп, прихватив с собой скруток меха.
- Убью! – ревел, взбешенный Антип Федорович, проклиная смерда. Но прежде, чем убивать, его еще нужно было найти! От отчаянья, что все вдруг пошло наперекосяк в налаженном быту, он накинулся с обвинениями на жену, крича во все горло, что это она не доглядела за холопами и запустила хозяйство.
А Марфа Семеновна, сбившаяся с ног за последние дни, не знавшая, куда кидаться, чтобы заткнуть очередную прореху, разрываясь между подворьем, светелкой, поварней и каморой, где мирно спала приемная дочка, у которой прорезался первый зуб, винила во всем Василия и его дурной глаз. А как же иначе? Именно после его прихода пару дней назад на их головы посыпались неприятности, как горох из прохудившейся торбы.
Когда осатаневшая от злости, она ворвалась на подворье деверя, едва не кидаясь гадом ему в глаза, Василий Федорович, оцепеневший от странного поведения невестки, и слова ей не сказал. Лишь молча слушал, приоткрыв рот, да смотрел, как разъяренная мегера плюется проклятиями.
- Ты! Это ты во всем виноват! - в чем вина деверя, Марфа не удосужилась объяснить. – Мало тебе всего, мало. Так чтобы стало еще меньше. Жуй ты остаток века мякину(1). Чтоб все твои кони передохли! Чтоб от нового дома и следа не осталось. И чтобы ты год продавал локоть полотна, и не мог его продать. Соль тебе в твои поганые зенки.
Марфа старалась. Ибо первое, что требовалось сделать от сглаза – выговорить в лицо завистнику все, что о нем думаешь.
Плюнув под конец Василию под ноги, превратившемуся в соляной столб, она вскочила в сани и велела холопу-вознице отвезти ее в Заречье(1). Куда именно и зачем, она не объясняла, но в том не было нужды. Холоп дорогу знал.
Хозяйка опять ехала к ведьмаку.
[p=center]***[/p]
В Заречье, на окраине Наливай-слободы(3), стояла притулившись к оврагу кузня, а возле нее покосившаяся изба, заросшая с трех сторон верболозом. В ней жил одинокий престарелый кузнец ВОйна.
Это прозвище он получил еще в молодые годы, когда ковал наемникам, жившим в слободе, палаши и наконечники пик. Чужеземцы едва пару слов могли связать по-русски, потому, обращаясь к кузнецу за новым оружием, жестами объясняли, что им нужно и часто повторяли «война, война».
Так он и стал ВОйной. А настоящего его имени уже никто не помнил.
Годы шли. Сил заниматься привычным ремеслом у старика не хватало. Чтобы прокормиться, он иногда брал себе учеников, собирал травы, готовя из них отвары, и творил заговоры от волосеня(4), испуга, сглаза, мужской немочи и бабьего бесплодия.
Марфа Колыванова в избе кузнеца бывала частой гостьей. Ездила в основном за отварами, помогающими понести, за оберегами для домашнего скота и на удачу.
- Чего ко мне повадилась? – доводилось ей слышать от знахаря. – Веришь в своего Бога – верь. Ему и молись, чтобы дал тебе приплод. А мои зёлки тебе не помогут без твердой веры в старых богов. Лучше бы обошла семь церквей и семь монастырей, прося святых о помощи, чем пить мои настои. Они для тебя, что простая вода. Толку мало.
- Так ходила и ездила по храмам, - жаловалась Марфа. - Но Бог не посылает ребеночка.
- Знать, так у тебя на роду написано, - как-то припечатал Война, но зелье все равно давал отчаявшейся бабе.
Она всегда платила щедро. Серебром или харчами. Кто от прибыли откажется?