Священника она позвала, палаты и подворье освятили. И вот, окрестили уже и Софьюшку.
Выходя из храма с девочкой на руках, Марфа Семеновна радовалась, что отныне в ее доме все станет на свои места и никакая зараза больше не привяжется, но проснувшись утром следующего дня, взглянув на себя в зеркало, она закричала от ужаса. Волосы, ее чудесные длинные волосы цвета меда, которыми она гордилась с девичества, остриженными локонами валялись на подушке и перине, а то немного, что осталось на голове, сбилось в твердые колтуны, которые никакими гребнями не расчешешь. Давясь рыданиями, бедная Марфа, кинулась из спаленки, пока муж не проснулся и не застал ее в подобном виде. Сидя в одной из камор, закрывшись ото всех, она обливалась слезами, пока сенная девка, тоже ревевшая от страха и обиды за хозяйку, трясущимися руками обрезала остатки волос и надевала женщине повойник.
В тот же день, дождавшись, пока ничего не подозревающий Антип Федорович уедет из дома на Торжище, (он с супругой не перемолвился и словом с тех пор, как узнал, что она накинулась с проклятиями на Василия), Марфа Семеновна велела одному из холопов заложить сани и привезти из Наливай-слободы кузнеца Войну. Некоторых слуг, толпившихся в доме, она предусмотрительно отправила с разными поручениями в город. Те и рады были вырваться на волю из постылых палат, в которых в последние дни творилась чертовщина, чтобы потаскаться по торговым рядам, поглазеть на кулачные бои да покататься на санках с горок. А остальным, которых спровадить не получалось, пригрозила поркой кнутом, чтобы держали языки за зубами.
Когда холоп привез Войну, Марфа повела его в камору показать ему девочку.
- Что, поп не помог, раз меня кликнула? – спросил знахарь, разглядывая богатое убранство покоев женской половины, пока хозяйка дома вела его до нужной двери.
Вместо ответа Марфа Семеновна слегка приподняла повойник, показывая старику коротко остриженные волосы.
- Теперь ясно, отчего тебя, Марфа, проняло до нутра, - хмыкнул понимающе Война, а женщина едва опять не расплакалась.
Кормилицу с дитенком Марфа отправила на кухню чистить фасоль. В каморе никого, кроме спящей Софьи, не оказалось. Неподвижно висели пауки над колыбелькой, где-то в щели меж бревен тренькал сверчок. В комнатке было тепло и уютно.
Разом взмокший от духоты купеческих палат Война, скинул с плеч на лавку овчинный тулуп, мурмолку и рукавицы, и потерши немного руки одна об одну, приблизился к спящей девочке. Марфа, как коршун, пристально следила за каждым его движением, ни на шаг не отставая. Постояв немного над девочкой, старик приложил к ее грудке ладони и почти тотчас их резко отнял.
- У нее дар.
У Марфы рот открылся от удивления.
- Какой еще дар?
- Не ведаю, - покачал седой головой Война. - Но я его чую. Чую руками тепло, сильный жар. Мне ладони обожгло, как огнем. Что таращишься? Тебе все одно не понять и не почуять. Не дано, как многим. Только ведающим людям. Ныне знаю, отчего нежить взбаламутилась. Они пришли на это тепло точно так же, как человек, околевший от холода, тянется к свету костра. Их притягивает душа дитя и исходящий от нее невидимый огонь. В этом тепле нежить греется, кормится им, живет.
- Для чего им кормится-то? – ошалевшая от страха за дочку женщина вдруг кинулась к ней, принялась тормошить, поднимать распашонки, ища отметины или ранки на теле. Софьюшка проснулась и заплакала. Наблюдавший за Марфой Война вдруг фыркнул.
- Не ищи ничего. Не найдешь. Только дитя зря разбудила, дура. Нежить, она… - он умолк, подбирая нужные слова, чтобы доходчиво объяснить купчихе то, что она не понимала. - Они не мертвые, но и не живые. Раньше силу имели, а теперь слабыми совсем стали. Уже давно. С тех пор, когда люди отвернулись от старых богов и стали поклоняться новому. Они ищут человека с даром, как у твоей дочки. Им нужно его тепло, дух, чтобы опять почувствовать себя живыми, обрести силы. Особую душу ищут, ежели хочешь знать.
От речи старика на версту несло холодом полыньи и церковной анафемой. Но Марфу в тот миг куда сильнее волновало, чем грозило ее дочке то, что кузнец называл «даром».
Подхватив Софьюшку на руки, Марфа принялась ее успокаивать, меж делом поглядывая на топтавшегося уже на пороге одетого Войну.
- Как мне защитить девочку от бесов?
- Никак, - развел знахарь руками. - Они ей не навредят. Разве можно осквернить живительный источник из которого пьешь? А вот люди… Всегда найдутся те, кто захочет пригубить от спасительной чаши, использовать дар дитя по своему разумению. Но большинство будет просто бояться, не понимая его природы. А где тьма разума, страх - там и чернота мракобесия. Боль и смерть, - сморщенное от времени, посеченное морщинами лицо Войны стало суровым. - Дам совет. Если хочешь для девочки спокойной жизни, когда подрастет, отдай в монастырь трудницей, а после пусть примет постриг. Под защитой церкви она обретет покой и, как знать, возможно принесет немало пользы. Люди, подобные твоей дочери, случается, становятся святыми.