Устав смотреть на привычную с детства картину, она устремила любопытный взор туда, куда ее уже несколько последних дней тянуло, как на аркане - на соседний двор боярина Касима. Еще недавно на этом месте лежал пустырь, заросший золотарником, а в конце его рос запущенный сад. Земля принадлежала казне, но вот появились плотники, каменщики, холопы, и за год с небольшим на пятачке, зажатом с двух сторон купеческими дворами, а сзади - китай-городской стеной, выросли боярские палаты.
- А у нас-то под носом татарин селится, - заявила как-то повариха Василиса одной из сенных девок, когда рядом как раз крутилась хозяйская дочка. Софья, или Сонюшка, как ласково за глаза ее звала домашняя чадь, одной из первых узнавала о том, что происходит вокруг - в доме и городе - от маменькиных холопов. Дни напролет она отиралась возле слуг, постигая непростую науку домоводства. По этой причине мимо ушей девочки просто никак не могли пройти слухи и сплетни, которыми щедро делились между собой окружающие ее люди. Перед Софьей особо и не таились-то, прекрасно зная, что она добрая и жалостливая, и никогда никого не выдаст.
Стук топоров и росшие, как грибы после дождя, венцы терема интереса у пятнадцатилетней Софьи не вызывали. Нынче в Китай-городе и на посадах, почитай, каждый день сносили чьи-то домишки, кто-то строился после пожара. Визгом пил, грохотом бревен и гомоном толоки невозможно никого удивить. Но когда нынешним летом, после Троицы, в соседние отстроенные хоромы въехали хозяева, эта новость уже не могла не привлечь внимания Софьи. Ее всегда интересовали новые люди, тем паче, что дворовые девки шептались о молодом стрельце, которого видели на подворье. К несчастью, ей самой, занятой домашними делами, которыми нагружала маменька, не терпевшая праздности и лени (по ее словам, в них корень всех бед), не везло так, как сенным девушкам. Сколько ни выглядывала, ни разу на глаза не попался соседский молодец. Обидно! Ведь с тех пор, как боярин Косим справил новоселье, прошел почти месяц.
Зато из голубятни, куда она повадилась лазать почти каждый вечер, надеясь подкараулить предмет тайных вздохов девок, ей пару раз удалось увидеть седого старца в атласном опашне и до мелочей изучить часть двора перед палатами. Старика звали когда-то Али Касимом, а после крещения Петром Касимовичем. Некогда, по рассказам все той же домашней чади, этот человек был вельможей казанского хана Едигера(3). Хитрый придворный сановник умудрился опередить события, и еще до взятия государем Иваном Васильевичем в последнем его походе Казани, переметнулся на сторону русского войска вместе с подвластными ему людьми. За его поступок царь велел перебежчику принять русскую веру и особой своей милостью пожаловал боярской шапкой и скромным уделом под Звенигородом, вблизи вотчины прежнего господина. А сейчас, бог весть, за какие заслуги, государь одарил татарина еще и двором в Москве.
Был у Косымовича и сын, тот самый стрелец, о котором шептались колывановские холопки. Иногда Софью до невозможности злило сознание, что у девиц впервые от нее появился секрет. Что они там от нее скрывают? Это еще больше распаляло ее разыгравшееся воображение. Стоило маменьке выйти за порог горницы, девушки грудились около высоченной рыжей Феклушки, недавно взятой из веси в постельницы. Фекла, обычно языкастая и веселая, с некоторых пор молчала, будто воды в рот набравши, стала рассеянной, а третьего дня Софья застала ее возле своей кровати с красным, зареванным лицом.