Неожиданно черноглазый мужчина притянул ее к себе, и где-то, как ей показалось, из заоблачной дали, прозвучал его голос:
- Кто здесь устроил балаган?
Она не могла сказать ничего вразумительного. В горле пересохло, язык прилип к небу. Только бесконечно долго, как завороженная, смотрела в черные блестящие глаза, что видела перед собой, и в голове не осталось ни одной мысли. Вот, знать, он какой! Тот самый! Тот, о котором грезили маменькины сенные девушки. Сын Касимовича. Как во сне, смуглое лицо приблизилось к ней. Остались только колдовские очи, и ничего больше. Софья чувствовала - ее ноги слегка отрываются от земли, ее приподнимают, растерянно приоткрытый рот накрывают полные, как налитые вишни, губы - сначала легко, будто пробуя на вкус, затем сильнее, настойчивее, сминая, перекрывая дыхание, вызывая на коже табун мурашек, жар в каждой клеточке тела, ставшего словно неродным.
- Гришка, отпусти девку. Зараз задохнется!
- Что, як пиявка впился? Дай и нам отведать!
Все закончилось. Быстро, просто невыносимо быстро. Ее опустили на землю. В черных глазах появились искры веселья, губы сложились в улыбку. С новой силой навалился рокот голосов, оскорбительный смех толпившихся рядом стрельцов. Этот смех словно вдавливал Софья в грязь под ногами. Она перестала дышать, глаза заволокло мутной пеленой, в ушах заложило. Господи! Как стыдно! Как стыдно-то, божечкииии! Кровь удушающей волной прилила к лицу, заставив схватиться за щеки и, сорвавшись с места, бежать. Бежать, не разбирая дороги, унося ноги! Продраться через кучку хохочущих мужиков и, не оглядываясь, нестись со всей дури домой, чтобы там нареветься вдоволь в подушку. Какой стыд! Так опозориться!
- Стой, дитя дурное! Как звать-то тебя?
Это был его голос, Софья знала. Но в тот миг никакая сила не заставила бы ее остановиться, оглянуться и назвать себя. Она стрелой промчалась до воротни и, выскочив на улицу, завернула за угол тына.
Она вспоминала его голос и теперь, разглядывая из окна голубятни часть Косимовского двора. В душе все переворачивалось и сжималось от страха и унижения, а сердце билось часто-часто, как пойманный в силки заяц. Срам! И обидно до слез! Так опростоволоситься! Ее ведь приняли за холопку, одну из девок, шаставших в сумерках на соседний двор на вечорки. Еще и дитем назвали. А ведь Марфа Семеновна, маменька, ругала за то, что Софья бегает по сараям и подклетам, как чернавка, отираясь возле сермяжников, вместо того, чтобы сидеть в светлице за вышиванием и строже держаться со слугами. Что ж, получила по заслугам.
Раньше Софье было все равно, что о ней думают. Но после вчерашнего в ней что-то изменилось. На подворье больше не тянуло. С утра, как встала, велела Фекле тело вытереть мокрым рушником, вынуть из кофра новое платье, сафьяновые чеботы. Попросила волосы чесать до тех пор, пока не заискрят. Но эта дура трясущимися руками чуть половину косы гребнем не вырвала. И лучшее очелье испортила – неосторожно зацепила его об угол кофра нитью, и порвала всю бисерную вышивку.
Целый день Софья ходила нарядная, боясь лишний раз присесть, а вечером опять забралась в голубятню, прячась от домочадцев – хотелось побыть наедине с мыслями. Задумчиво смотрела на соседний двор, и очень надеялась увидеть там Григория. Гришу. Именно так его звали.
Он не показался ей писаным красавцем. Впрочем, она и разглядеть-то его толком не успела. Но глаза и губы… Софья задумалась. Было в них что-то, отчего и ныне сладко засосало под ложечкой. К своему стыду вдруг поняла, что опять не отказалась бы в те глаза заглянуть и почувствовать на своих губах влажное тепло еще одного поцелуя.
Внизу у соседей суетилась челядь, скрипел колодезный ворот, куда-то, на ночь глядя, верхом отправился старый боярин с парой слуг. А Гриши все не было. Не приехал. Софья боялась расспрашивать о нем у домашних, тем более - девок. Не дай бог, заподозрят, начнут по углам шушукаться. А то и просто подымут на смех.
Ее негромко окликнули. Дремавшие на насестах голуби встрепенулись, заворковали, хлопая крыльями. Софья оторвала взгляд от оконца. В двери торчала светлая, как кудель, голова Андрейки, молочного брата. Синие глаза пробежались по голубятне, по перьям, птичьему помету, привыкая к темноте, и уставились на голые до колен девичьи ноги – Софья подоткнула подол сарафана, чтобы удобнее было взбираться на колоду.
- Сонька, геть до дому, - он нарочно говорил приглушенно, чтобы его не услышали и не доложили хозяйке, где дочка повадилась коротать время до вечерней трапезы. - Марфа Семеновна гневается. Велела непременно тебя сыскать. Сказала, ежели не сыщу, голову открутит. И тебе заодно апосля. Вон, ужо красная, будто свекла. Чо торчишь-то тут? Зараз влетит тебе за то, что голос не подала.