Маменька словами на ветер не бросалась. Хочешь-не хочешь, а возвращаться в дом придется. Софья спрыгнула с колоды и, быстро перебирая ногами, начала спускаться по приставной лестнице на землю вслед за парнем. На последней ступеньке она застыла, сердце пропустило удар - теплая рука Андрея легла на ее обнаженную лодыжку и стремительно начала подниматься вверх по бедру к ягодице.
Софья оглянулась, яростно сверкнув голубыми глазами.
- А ну, руку убери.
- Так я ж только подсобить.
- Зараз так подсоблю – зубы вылетят! - она многозначительно приподняла красиво очерченные брови, глядя в упор на парня.
Ишь, что удумал! Борода не отросла, а уже в женихи метит.
Андрейка густо покраснел, и Софье почти сразу стало его жаль. Не такая она была маленькая, как думали родные и холопы. Видела, какими преданными, жадными глазами глядит на нее Андрейка. День деньской за ней ходит, как хвостик, ловит на ходу каждое ею сказанное слово. Но пусть впредь и не мыслит даже пальцем касаться. Грех то, что он к ней чувствует. Совсем не по-братски. Если батюшке станет известно о его заигрываниях, от кнута Андрейку не спасет сам Господь – Антип Федорович либо запорет до смерти, либо изобьет кулаками и выкинет со двора на улицу. И пусть ее раздражали в последнее время томные, с поволокой, глаза парня, устремленные в ее сторону, Софья зла ему не желала, предпочитая молчать о любовных поползонвениях глупого мальчишки.
Спрыгнув с последней ступеньки на мягкий клевер, Софья наотмашь отвесила оболтусу подзатыльник и, сердито одернув подол, кинулась со всех ног через скотный двор к терему.
Маменька встретила руганью. Как ни ластилась к ней Софья в тот вечер, но избежать нахлобучки не удалось. На вопрос, куда она пропала, пришлось, отринув муки совести, гладя честными глазами в лицо Марфе Семеновне, нагло врать, что заснула на сеновале. Софье было, конечно, стыдно. Раньше от матери она почти ничего не скрывала (кроме содержания бесед с Войной), между ними не существовало секретов. Мать знала все мысли дочери, ее чувства, маленькие детские тайны, даже то, что не знал никто, в том числе и родной отец. Ну и, вестимо, Война.
Подчас трапезы батюшка, как всегда, делился с домочадцами новостями, что слетались на Торжище со всей Московии. Накладывая себе на оловянную тарель жареного карпа, Антип Федорович говорил о том, что в город опять пожаловало литовское посольство, в Вологде, во время осмотра строящегося храма, на голову царю-батюшке упала плинфа, а из можайского посада третьего дня выселили в Казань десять семей в одних рубахах, отдав их наделы опричникам. В каменной трапезной, накалившейся за день на солнцепеке, было нечем дышать, хозяева обливались потом, «красные» рубахи взмокли. У Марфы Семеновны на лице серебрились бисеринки влаги, и она то и дело промокала его рукавом. Софья в полуха слушала речь отца, едва притронулась к карпу, мечтая поскорее выбраться из-за стола в прохладу повалуши. Взгляд блуждал по льняной скатерти, пальцем она задумчиво обводила завитушки вышивки, точь в точь повторяя их контуры - шитье очень напоминало вышивку на стрелецком кафтане. Она настолько погрузилась в себя, что не заметила, как столовый слуга принялся убирать со стола. Не заметила она и, устремленных на нее родительских глаз.
- С завтрева отправишься с матерью в Красное, - сказал Антип Федорович. Он видел - Софья витает в облаках и совсем его не слышит, потому повысил голос. – Надобно за наделом приглядеть, за сеном. Проверить, не сложил ли ливень хлеба. И на мельницу заглянуть не мешало бы. От Москвы ныне лучше держаться подальше. Солнце так и жарит, дерево совсем сухое стало. Одна искра - и пыхнет, как порох, весь стольный град. Вот что, бабоньки мои дорогие, а соберите-ка вы до зари скарб, да езжайте с самого утра в деревню, пока не припекло. И холопов возьмете поболе. Хоть и недалече, но дорога небезопасная. Люди оголодали, разбойничают, псоглавцы в подрясниках рыщут каждый божий день. Не приведи бог на них напороться. А я в конце недели наведаюсь. Сам погляжу после, что да как.
Для Софьи слова отца не явились откровением. Антип Федорович пару недель назад говорил, что собирается ее с маменькой отправить в Красное. Они ездили каждое лето на сенокос, пока Антип Федорович занимался в городе торговыми делами. Собирались отправиться и этим летом. Но Софья не ожидала, что это случится так скоро, гораздо раньше привычного срока. Она любила Красное, нравилось в деревеньке бывать, выбравшись на чистый воздух из тесных палат и смрада узких, грязных московских улочек. Но сейчас покидать Ильинку совсем не тянуло. Она предполагала, что какое-то время побудет дома, уговорит Марфу Семеновну втайне от отца свозить ее к Войне, к которому давно не наведывалась… Грусть от сказанного родителем легкой дымкой окутала сердце, заставив его мучительно сжаться. А как же голубятня? А как же Он? Если уедет, она его нескоро увидит. Но с Антипом Федоровичем спорить было бесполезно. Его слово - закон. Что сказал, то и свято. Софья подавленно вздохнула. Знать, придется ехать.