И Марфе пришлось смирить с постоянным присутствием твари в доме.
А вот с Софьей… Первые годы девочка ее пугала.
Марфа опять взглянула на спящую дочку и… вдруг передернуло от мысли о воробье. Давно было, но всякий раз вспоминая случившееся, по спине женщины бежали мурашки.
Птичку задушил дворовый кот, а трехлетняя девочка принесла ее в горницу, чтобы показать. К счастью, никого из слуг в тот миг рядом не оказалось. Софья держала мертвого воробья в руках, и Марфа захотела отобрать пакость и выбросить через окно в сад. А потом…
- Мама, гляди. Птичка полетела.
На глазах обомлевшей, вжавшейся в стену Марфы, под потолком горницы летал воробей. Окровавленный, с торчащими в разные стороны перьями… Но живой…
Она закрыла лицо руками, настолько ярким оказалось воспоминание. Господи, как она только не умерла от страха, не повредилась умом… Подбежала к смеющейся Софье, ударила по щеке, начала трясти. «Что ты сделала? Отвечай! Что ты натворила?» - повторяла она, уже не владея собой и не замечая, что Софья бьется в истерике от испуга. Напуганные поведением хозяйки слуги еле оторвали от нее дочку. Это был единственный раз, когда Марфа подняла на дитя руку. К вечеру Софью сложила горячка, а ее саму отпаивали успокоительными настоями на травах.
Едва дочка поправилась, мать усадила ее в возок и повезла к Войне в Немецкую слободу…
- … и сказал Господь Лазарю: «Лазарь встань и иди», - хохотал старик, стоило Марфе рассказать ему о случившемся. – Ты хотела знать, какой дар у твоей дочки. Теперь знаешь. Боги вложили в руки чада божественную искру.
- Какие боги-то? – устало молвила Марфа, прижимая к себе Софью.- Ччто ты брешешь? Бог один, сущий на небесах и на земле, и мы все его рабы.
Война перестал смеяться, глаза гневно вспыхнули.
- Один, говоришь? Что тогда ко мне бегаешь? Помог тебе твой Бог, когда люлька качалась, в трубе выло, а кони дохли? Нет. Все вы одинаковые. Пока в жизни спокойно, в храме лбы о пол разбиваете в поклонах, а коль что стрясется, и молитвы не помогают, по бабкам да по ведунам таскаетесь. Знать, бог не один… Или один, но имен у него много, и не всегда слышит, на какое имя откликаться, когда просят. Ты Своего громко звала?
- Что мне делать теперь? - подавленно спросила Марфа.
Война равнодушно передернул плечами.
- Я уже говорил, что для девочки было бы лучше. Ты сказала «нет».
- Я и теперь это повторю. Не желаю для Софьи доли инокини. Она у меня одна.
- Дело твое.
- Что делать-то, если она опять такое вытворит? – вне себя от отчаянья взвыла Марфа Семеновна.
После долгого молчания, Война, наконец, снизошел до ответа
- Не думай, дурная баба, что она будет оживлять воробьев стаями семь дней на неделе. Для того нужны силы, а она дите малое, да и особый расклад душевный требуется, как видно. Редко когда такое чудо увидишь. Однако, чем старше дитя, тем чаще может проявляться дар. То худо. Нельзя, чтобы кто-то о нем знал. Коль не боишься, привози ко мне - помогу, чем смогу. Но не жди чуда. Я знахарь, больше травами ведаю, чем волховством. И в даре твоей Софьи мало что смыслю. Одно могу сказать точно – где жизнь, там смерть. Думаю, ежели она смогла оживить птицу, в ее силах и убить. И не только воробья. Жизни, Марфа, без смерти не бывает.
Годы летели, Софья росла. Марфа Семеновна возила ее к Войне в те дни, когда Антип бывал в отъезде по торговым делам. О чем с дочкой разговаривал старик, чем они занимались в покосившейся хибарке у оврага на краю Наливай-слободы, она могла только догадываться. Софья, всегда откровенная по любому поводу, содержанием тех бесед никогда с матерью не делилась.
В жизни больше не попадалось ни воскресших воробьев, ни других божьих тварей, и только Марфа успокоилась, убедив себя, что дар исчез, когда начала замечать, что холопы удивляются то чудесному исцелению коровы, которая должна была издохнуть от плохого отела, то сросшейся, не понятно как, сломанной куриной лапке, то оправившейся на глазах после тяжелой хвори Василисе-поварихе. И опять вернулся страх.
Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стал день, когда десятилетняя Софья прикоснулась руками к раскалывавшейся от боли голове Марфы. От ладоней девочки исходило тепло, кожу на висках начало приятно покалывать. Боль прошла.
- Софьюшка, родненькая, не делай так больше, - увещевала она дитя тем же вечером.
- Почему? Тебе же было больно. Я знаю. Я помогла. Больше у тебя, матушка, никогда не будет болеть голова, - глядя на растерянное лицо матери, объяснила Софья.