У подножия моста лежала колымага, перевернутая на бок, та самая, что обогнала обоз в полдень. Ее наполовину занесло снегом. Вокруг россыпью возвышались снежные холмики. Спешившись, купец разгреб один из них, потом другой. Везде одно и тоже – околевшие тела воинов сопровождения. Они лежали, застыв в предсмертных корчах, но ни кто из них не выпустил из рук палаш. Мертвые лица покрывал пушистый налет инея. Антипа Федоровича передернуло. В голове мелькнуло - рыцари, кем бы они ни были, выглядят так, будто и после смерти охраняют содержимое колымаги.
- Тише едешь - дальше будешь, - глубокомысленно прогудел за спиной Колыванова голос кого-то из гостей. – А ведь на их месте могли оказаться мы.
Да, Антип про это тоже думал. Поэтому мысленно благодарил Бога, что отвел от них беду.
- Мужики, едем шибче от поганого места. Не ровен час, вернутся те, кто учинил разбой. Разве мы сдюжеем их осилить? Эти вон, что в панцирях с палашами, и то не смогли одолеть, - раздались взволнованные голоса.
Никто и не думал задерживаться. Жизнь дороже любопытства. Да и помогать, казалось бы, не кому. Медленно несла воды безымянная река, по-прежнему кружась, падал снег, застыли в скорбном молчании ели. Было тихо, как на погосте. Сани шустро взбирались на мост, скользили дальше, скрываясь в снежной мгле. Антип Федорович и Федос Овчина, доживавшийся друга, тоже направились к коням. Минуя колымагу, купец интереса ради отворил дверцу и охнул. На руки снопом упала женщина в короткой шубке, пышном платье из аксамита и тафты. Он едва успел ее подхватить одной рукой, быстро передав факел топтавшемуся за спиной Федосу.
- Овчина, посвети.
Лицо женщины залила кровь, голова безвольно откинулась, шапочка слетела на снег, разметалась по снегу пышная копна светлых волос. К груди покойница прижимала сверток.
- Чего это? – выдохнул испуганно Овчина. Он сунув любознательный нос едва ни в самый скруток из меха и тряпья. – Можа золото?
Воткнув факел в сугроб, купцы уложили женщину на снег, начали разнимать ей руки, чтобы вытащить из них кулек, но покойница, словно клещами, впилась в тряпки. Пришлось мех и полотно разворачивать слой за слоем. Когда почти добрались до начинки, в свертке что-то тихо пискнуло.
- Кот, что ли? – предположил Колыванов.
- Дитя то, - пораженный до глубины души, Овчина откинул кусок тряпки, оказавшейся пеленкой, с лица младенца. - Живое! Вот, держи!
Часть нижних пеленок вместе с дитем неожиданно легко выскользнула из объятий несчастной матери, перекочевав в руки купца.
- Что с ним делать-то? – недоумевал Антип Федорович, когда они с Овчиной уже ехали верхом, догоняли обоз. Подвязанное к груди мужчины дитя, надежно спрятанное от холода среди складок волчьей шубы, согрелось и с каждым шагом коня начинало плакать громче и громче. Колыванова с одной стороны раздражал непрекращающийся писк, от которого он едва не скрежетал зубами, с другой стороны чувствовал в душе легкое возбуждение. Ему будто кто-то сделал долгожданный подарок.
- Малое есть хочет, - объяснял Овчина. У него летом, на Иванов день, появился на свет пятый дитенок. – Титьку материнскую ищет.
- А что я могу? Свою, что ли, титьку дать?
- Ну, не оставлять же его на морозе волкам на корм? Терпи, брат, раз в няньки записался. Может, скоро до житла доедем.
Неизвестно, кто так распорядился – бог или черт, – но до вотчины Строгонова обоз, после злополучной находки у моста чрез безымянную речку, добрался очень быстро. Снегопад закончился, ночное небо посветлело - его серебрил холодный лунный свет. Кони бежали легко, несмотря на тяжелые сани.
Боярина в усадьбе не оказалось. Стороживший ворота ратник сказал – хозяин, мол, уехал по неотложным делам в Смоленск. Уставшим с дороги людям не было никакого дела до отсутствующего боярина, главное, тиун исправно отмерил дань кунами и серебром в царскую казну, не забыв разместить, явившихся на ночь глядя, купцов в гостевом доме, а холопов в подклети, потеснив домашнюю чадь. По просьбе Колыванова нашел он и бабу с грудным дитем, готовую накормить молоком посиневшего от крика найденыша. Глядя, как она кормит малявку при свете лучины, сидя на лавке у стены, пока собственное дитя мирно спит рядом, да услышав, как кроха жадно чмокает, заглатывая едва не половину увесистой груди холопки, Антип Федорович почувствовал удовлетворение и покой. Сам пристроился поблизости, у печи. Сушил в тепле мокрый опашень и исподнюю рубаху. Рядом на полу, опершись на локоть, развалился Федос и еще трое купцов. Остальные гости улеглись на полку.