Накормив дитя, молодка положила его на лавку, собираясь пеленать. От любопытства у Колыванова даже шея вытянулась. Он впился глазами в довольную мордочку младенчика, с интересом разглядывая жиденькие светленькие волосики, курносый носик, выпяченные губки, пухлые щечки.
- Ладный малец. Богатырь будет! И умненький. Вишь, наелся - сразу спать,- заметил он, довольный видом дитя. Здоровый и красивый парень вырастет. А что, если…
Холопка замерла с куском полотна в руках.
- Девка это. Маленькая совсем. Недавно родилась, - желая доказать правоту, откинула с тельца мокрую пеленку. В сердце Антипа Федоровича кольнуло разочарованием. Да что же это? Как же так? Почему девка? Он поднялся с насиженного теплого места, подошел к лавке, чтобы самому убедиться – не ошиблась ли дурная баба. Глянул и отвернулся, опять уселся у печи. Лицо помрачнело.
Уже позже, собравшись спать, он все крутился на тюфяке, набитом сеном, ворочался с боку на бок, не в силах уснуть. Думал, думал, но ничего путного придумать не мог. Девка ему не нужна. Какой от нее толк? Чужая, даже если и своей была бы. Отрезанный ломоть. Другое дело - парень. Его можно было бы и делу обучить, и род продолжил бы, дело к нему перешло бы. А баба… Вышла замуж и все равно, что померла для семьи. На какой ляд она нужна? И все же, несмотря на разброд чувств и мыслей, у Антипа Федоровича в сердце покалывало каждый раз, когда в темноте на лавке ворочалась холопка. Он приподнимался на локте, проверял, не придавила ли младенца корова неповоротливая! Ёкало сердце и тогда, когда дитя просыпалось и хныкало, или опять насытившись, радостно кряхтело. Видно, совсем изголодалось, маленькое!
Утром, едва отпели первые петухи и купцы собрались в путь, Колыванов и Овчина, одетые в шубы и шапки, подошли к лавке, где спала холопка в обнимку с двумя детьми. Антип Федорович склонился над крошечной девочкой, собираясь с ней попрощаться, но та вдруг открыла глазки, с интересом рассматривая его точно так же, как минувшей ночью ее разглядывал сам Колыванов. Кроха зашевелилась, вытащила ручку из пеленок и маленькой пятерней вцепилась в рыжую бороду купца. На голой грудке дитя блестела красивая золотая цепочка – звенья - переплетенные между собой змеи.
Не зная, как выпутаться из крепкой хватки младенца, Антип Федорович так и застыл, сгорбившись, над лавкой.
- Что будешь далее делать с найденышем, брат Антип? – услышал шепот Овчины.
- Тут оставлю. Не объест боярина.
- В холопки ее, к смердам ровнять? Из ума выжил, не иначе. Ты своими глазами видел - мать не из простых. Вся в аксамите, мехах. А ратники мертвые? Такие сопровождают только бояр и знатных иноземцев.
- А мне что?
- Гляди, Антип. Она сама тебя выбрала. Вишь, как в бороду твою козлиную вцепилась? Не отпускает. То знак Небес. Не гневи Господа, друже. Это тебе дар Божий, счастье к старости. Прими его. Господь не любит, когда его дары отвергают.
Дар Божий? Антип Федорович пока сомневался. Велико ли счастье от такого дара. Но девочка издала «гу», пустила слюни и радостно заулыбалась, дрыгая ножками. Это отмело последние сомнения купца. Эх, была не была. Раз выжила в метель, на морозе, среди леса, спаслась от смерти, а он ее подобрал, знать, действительно, Господь хочет, чтобы он ее у себя оставил. Быть по сему.
Он торопливо расспросил холопку, кто она и может ли с ними ехать. Оказалось, баба недавно овдовела - мужа в лесу медведь задрал. Ехать она, понятное дело, никуда не могла, так как являлась собственностью боярской. Тогда Антип Федорович переговорил с заспанным тиуном, показал изящный стеклянный кубок, который, скрепя сердцем, вынул из одного из вестфальских коробов. Поднеся кубок к горящей лучине, купец принялся его вертеть перед носом тиуна до тех пор, пока стекло не заиграло на свету десятками разноцветных лучиков. У тиуна в глазах зарябило от восторга.
- Скажешь боярину - эта чаша стоит трех таких баб с приплодом, а может и больше. То выкуп за холопку. Думаю, твой хозяин не останется в обиде. Слышал, он знает толк в хороших вещах.
За самоуправство с тиуна боярин мог содрать три шкуры, потому он упрямился, не соглашался отдать холопку. Колыванову пришлось его подмазать парой литовских гривен, чтобы дело сдвинулось с места. Обменялись кормилицей и кубком, и с первыми проблесками зари обоз выехал из вотчины Строгонова, держа путь на Москву. Спустя две седмицы, в первый день Святок, он достиг стен Китай-города.