Миновали Троицкие ворота. Показался тын отчизны. Сердце Антипа Федоровича радостно встрепенулось. Наконец-то дома! Как по волшебству раскрылись створки дубовых врат и шесть возков купца въехали на подворье. Из ближних и дальних служб высыпала во двор челядь встречать хозяина. С высокого крыльца, ведущего в сени, скатилась по ступеням в его объятия любимая жена: зарделась от радости, на ходу поправляла теплый убрус. Меховая душегрея нараспашку, накинула ее на скорую руку поверх красной горничной рубахи. Марфе Семеновне, или Марфуше, как ласково называл ее супруг, было тридцать шесть, но на деле она выглядела гораздо моложе своего возраста. Высокая, статная, не знавшая, что такое быть в тягости, она умудрилась к своим годам сохранить по-девичьи тонкий стан и приятную округлость форм. На белоснежном лице играл румянец во всю щеку, блестели лазурью большие глаза. Розовые губы, распахнутые в счастливой улыбке, открывали на всеобщее обозрение два ряда ровных, крепких, как жемчуг, зубов.
Крепко обнявшись, трижды расцеловавшись, перекинувшись парой ласковых слов с супругом, Марфа Семеновна, терпеливо ждала, пока Антип Федорович отдаст распоряжения холопам и тиуну, в какие подвалы, что и как выгружать с возков. После, об руку с мужем, они отправились в мыльню, которую вовремя успели истопить чернавки. Остальная, вышколенная челядь кинулась готовить для хозяина вечернюю трапезу. Один из домашних чадинцев, следуя тайной указке Антипа Федоровича, отвел незнакомую холопку с детьми на руках в подклеть.
Поздно вечером того же дня, потрапезничав, Антип Федорович сидел на лавке в светлице, прижавшись спиной к разноцветной, украшенной изразцами, стенке натопленной печи, косясь изредка на красные окна, за слюдой которых таилась тьма, рассказывая Марфе Семеновне о поездке, о торгах, о дороге, пока та вынимала из короба и раскладывала на крышке кофра мужнины подарки. Тонкие пальцы перебирали клубки золотой канители, шелковые ленты, холщовые мешочки с бисером и речным жемчугом, задумчиво прикасались к длинным бусам из янтаря и перламутровым пуговицам. Красиво, приятно, но не более. Марфа Семеновна давно уже не испытывала в душе того восторга, что прежде, от подношений супруга, поскольку воображение Антипа Федоровича касательно подарков не отличалось разнообразием. Почти каждый раз, по возвращении из очередной поездки, купец дарил жене одинаковые подарки, очевидно, напрочь забывая, что привозил ей в минувший раз. Одних янтарных бус у нее накопилось уже более десятка. Хватало и бисера, и мелкого жемчуга для вышивки, а о шелковых лентах и говорить не приходилось. Хоть соли их! Но, не желая обидеть своим безразличием супруга, искренне радовавшегося, глядя, как она рассматривает его подарки, Марфа Семеновна старательно делала вид, что в восторге от этой мишуры. Она трогала, крутила в руках каждую мелочь, довольно улыбалась, рассеянно слушая низкий голос мужа, вещавший о каких-то разбойниках, иноземцах и убитой бабе в колымаге. Устав стоять, она резко, одной рукой, смела с крышки кофра подарки в короб и с громким щелчком захлопнула крышку.
- Неужто не угодил, Марфуша? – обеспокоенно заерзал на лавке Антип Федорович.
- Что ты, сокол мой, как такая красота может не понравится, - Марфа Семеновна, прислонилась к кофру, сверля супруга испытующим взором. Тот сидел как на иголках, то сафьяновым сапогом постукивал по полу, то пальцами барабанил по скамье, то подергивал окладистую рыжую бороду. Взгляд его блуждал по стенам, обшитым липовой доской, скользил по оштукатуренному, украшенному цветочными росписями, потолку. Когда Марфа на него уставилась, сверля глазами, Антип Федорович вовсе сник, опустил серые глаза долу, нервно покусывая кончики усов.
- А я тебе еще один подарочек привез, - наконец, выдавил из себя купец, так и не набравшись храбрости посмотреть жене в глаза. У Марфы Семеновны только ресницы дрогнули, да губы плотнее сжались, больше она ни чем не выдала бушевавшего в ее душе гнева. Она уже давно знала, что за «подарок» ей приготовил супруг. В доме без ведома хозяйки ни одна мышь не могла проскочить. Сенные девки сразу же доложили, что хозяин приволок с собой холопку с двумя прижитыми младенцами. Большего унижения и обиды для бездетной Марфы придумать было не возможно. Будь на то ее воля, она бы еще в мыльне выцарапала паскуднику-мужу бесстыжие зенки. Антип все равно что в душу ей плюнул. Однако, обладая сдержанным нравом, не привыкшая делать скоропалительных выводов, Марфа Семеновна до последнего держала себя в руках, молчала, сжав зубы, терпеливо ожидая от благоверного объяснений, чтобы не тешить раньше времени любопытную прислугу семейной ссорой.