Антип Федорович опять забубнел про татей и мертвую иноземку в перевернутой колымаге близ Можайского гостинца. На этот раз Марфа слушала его более внимательно и по мере рассказа злость в ее душе таяла, хотя тень недоверия по-прежнему лежала на сердце.
- … вот так я и забрал дитя с собой, - закончил рассказ купец, окинув супругу настороженным взглядом. – Ежели хочешь, лада моя, можешь, взглянуть на чадо. Тебе решать его долю. Оставишь себе – хорошо, будет утехой на старости, а не захочешь, я придумаю, как с дитем далее поступить.
Он скорбно вздохнул, украдкой косясь на слегка колыхнувшиеся под шелком горничной рубахи тяжелые округлости женской груди, когда Марфа сменила позу, стоя у кофра, с тоской подумав, как опостылела ему вся эта болтовня на ночь глядя. Вместо того, чтобы слушать, как он языком мелет, лучше бы Марфушка присела рядом, обняла его, приголубила, отвела в ложницу. В дороге он истосковался по ее белому телу, по жарким объятиям и ненасытным поцелуям. Вестимо, в мыльне на полку, она выполнила безропотно супружеский долг, но полного удовлетворения это короткое сношение Антипу не принесло. От этого первого любовного соития после долгой разлуки у Антипа Федоровича осталось стойкое чувство, что он имел дело с деревянной колодой. Значит, про дитя уже жене донесли!
- Вели принести, - только и вымолвила холодно Марфа Семеновна в ответ на его слова.
Купца от радости чуть ли не до потолка подкинуло на лавке. Раз согласилась посмотреть на чадо, значит, перестала сердиться. Вскочив, он выглянул за двери горницы, зычно кликнул одну из девок и приказал той принести из подклети найденыша. Когда служанка почти бегом вернулась с младенцем и положила его на крышку кофра, Марфа знаком велела ей удалить, а сама долго стояла, рассматривая «подарок». Сотню раз она раньше видела таких же младенцев у замужних подруг, у холопок на подворье, у нищенок на паперти храмов, но ничего, кроме умиления с примесью зависти не испытывала. Они были чужие, те дети, и никогда бы не могли принадлежать ей. А эта кроха, крепко спавшая, была такой одинокой, бесприютной, такой беззащитной, что невольно всколыхнула в душе Марфы целую бурю эмоций.
- Девочка?
Антип Федорович, стоявший поблизости, утвердительно кивнул рыжеватой, стриженной под горшок, головой. Он не без тайного удовольствия следил за женой, видел, как Марфа буквально поедала глазами младенца, впитывая в себя каждую черточку, каждую складочку на лице, от безумного волнения судорожно потирая пальцы, украшенные перстнями, не зная, как к девочке прикоснуться, с какого боку подойти, чтобы не разбудить, не испугать. А потом она дрожащими руками неловко взяла девочку на руки, прижала к груди, вглядываясь в умиротворенное выражение личика спящего дитя. От девочки приятно пахло молоком, детским потом и испачканными пеленками – всем тем, чем обычно и пахнут маленькие дети, -но для Марфы этот запах оказался внове, было в нем что-то особенно будоражащее и сладостное, от чего у женщины закружилась голова. Она зарылась носом в край полотна, вбирая в себя этот запах полной грудью, чувствуя, как сердце пропустило удар, а после затрепетало, как пойманная в клетку птица. От переизбытка, неведомых до селе, чувств, Марфу заколотило в нервном ознобе. Боясь, что она уронит дитя, Антип Федорович протянул руки, чтобы забрать у жена младенца, но Марфа Семеновна отпрянула, яростно затрясла головой, отказываясь отдавать только что обретенный дар. Что они, мужики, понимают в женской душе, думала она, глядя на усевшегося назад, на лавку, с довольным видом Антипа. Разве в силах они понять, что испытывает женщина, впервые держа в объятиях своего ребенка? А это дитя ныне принадлежало ей, ей одной. Пусть она него не носила в чреве, зато оно было дано ей Богом. Ее дар Божий, чтобы скрасить уныло бегущие дни.
- Ладушка моя, ну, угодил я тебе? – любовно мурлыкая, как сытый кот, объевшийся сметаны, прошептал Антип Федорович. Пристроившись позади, он ловко запустил руку в вырез рубахи жены, жадно лаская пальцами ее тяжелую грудь. В ягодицы Марфе уперлась затвердевшая мужская плоть, готовая, казалось, вот-вот прорвать ткань рубахи.