- Да погоди ты, Антип, - зашипела она, как разъяренная кошка, вывернувшись из объятий мужа. – Стыда совсем нет, дитенка еще уроним. Ступай спать, а я потом приду.
Ага, так он ей и поверил! Опять тяжело вздохнув, Антип Федорович уселся на прежнее место, на лавку у печки, следя глазами за женой, и предчувствуя, что нынешней ночью ему ничего не обломится. Так и вышло. Уже позже, выпустив, наконец, девочку из рук, когда пришла пора ее кормить, Марфа Семеновна почти до утра просидела подле спящей на лавке холопки и прикорнувшего рядом мужа, глядя на мирно сопящих детей в корзине возле печи. Она так до конца и не могла поверить, что в первый день Святок обрела дочь. Ей никогда прежде не было так хорошо, так радостно и, одновременно, тревожно, как в эту святочную ночь.
Утром, очнувшийся супруг, чувствуя ломоту в теле от неудобной позы, в которой его застиг сон, с удивлением уставился на сидящую перед корзиной Марфу, задумчиво глядевшую на дитя. Видно, она от счастья совсем спятила, раз провела всю ночь, скорчившись у короба, не сомкнув глаз.
Услышав кряхтение и возню за спиной, Марфа Семеновна, повернулась. Под голубыми глазами лежали тени, но утомленное лицо, казалось, светилось.
- Антип, у нее ведь остался кто-то? Должен быть отец, правда, ведь? Что, если хватятся, начнут искать?
Антип Федорович недовольно поморщился. Ну что у баб за привычка задавать сложные вопросы на больную голову с утра пораньше?
- Пусть ищут. Коль найдут, их счастье. Придется дитя отдать. А коль не найдут, сами вырастим.
- Я не верну ее ни за что, - сказала, как отрезала, Марфа. У нее на глаза накатились слезы, от чего мужу вовсе стало не по себе.
- Хватит дурить голову, Марфа Семеновна. И без того забот полон рот. Оставь все, как есть, судьба сама все решит за нас.
Сердито сопя, Антип Федорович, направился прочь из светлицы. Рассвет только занимался, а ум его уже пух от мыслей. На пороге его настиг взволнованный голосок Марфы.
- Антипушка, как наречем дитятко?
- Как хочешь, - процедил купец, прикрывая за собой двери, но все же расслышал короткое:
- Софья.
Он еще постоял немного под светелкой, прислушиваясь к звукам, доносящимся из покоя. Там, за дверью, видно, проснулась девочка, потому что зажурчало радостное воркование Марфы. «Ну, чисто наседка», - сердито плюнул купец под ноги. Раньше его волновало сознание, что у него нет детей, а нынешним утром проснулся с навязчивым чувством, что лишился жены.
- Прочь! Убирайтесь прочь с дороги! (нем.)
Глава 2
Палаты Колыванова стояли на Ильинке, рядом с Троицкими воротами, тесно прижавшись садом и огородом к Китай-городской стене. Целый день мимо купеческого подворья ходили и ездили люди, стучали посохами в ворота нищие, прося подаяния, бегали за святочными угощениями дети, переодетые ряженными, посему новость, что бездетный гость ни с того, ни с сего обзавелся потомством, со скоростью пожара облетела Китай-город. Утром второго дня, когда на колокольне Ильи Пророка не успел отзвенеть благовест, первым в дом Колывановых нагрянул, проведать брата, Василий Федорович, не на шутку обеспокоенный слухами, разлетевшимися по Торжищу. Василий в жизни не бедствовал, (разве что пару лет назад потерпел от пожара), жил, пусть не на широкую ногу, но вполне прилично, ни в чем не испытывая недостатка. Но в силу своего нрава всегда находил причины для недовольства собственным существованием. Владел парой лавок в сурожском ряду(1) на Старом гостином дворе, домом в Зарядье двумя десятками подневольных душ, но размаха, с которым вел дело его старший брат, у Василия не имелось в помине. Зато к тридцати пяти годам успел нажить семерых детей, судьба которых, в свете сложившихся обстоятельств, не могла его не беспокоить. Еще вчера Василию Федоровичу мнилось, что в жизни все схвачено, что к их, с Лукерье, первенцу Ивану, после смерти дядьки, перейдет дело, а со временем, когда не станет Марфы, и остальное имущество. Но ныне, стоя на подворье брата, напоминавшем разворошенный муравейник, хмуро глядя на суетящихся холопов, таскавших из подполов гостевой избы деревянные ящики, чтобы погрузить их на сани, бегающих с ведрами и ушатами от колодца к конюшне и сараям, думал, что на свете нет справедливости. Взять хотя бы хозяйский дом. Окинув его беглым взглядом, Василий едва не заскрежетал зубами от зависти. Трехярусный, каменный, покрытый новенькой дранкой, оштукатуренный и побеленный свежей известью. (Со слов самого Антипа, он подглядел его у ливонцев). Тех, кто владел такими палатами в Москве, можно было перечесть по пальцам. Когда горела вся Москва(2), в пепел превращались боярские хоромы, избы ремесленников, курные лачуги бедноты, храмы Господни, дом Антипа беда обнесла боком. Вспыхнула лишь крыша деревянного терема верхнего яруса, но ее быстро залили водой, не позволив пламени перекинуться на стены и хозяйственные постройки на подворье. А дом Василия на Варварке сгорел дотла, как и лавки в торговых рядах с товаром. Хорошо, что склады уцелели и сами остались живы, вовремя унеся ноги за Неглинную. Пришлось на пепелище ставить новый дом, а это заняло силы, время, средства, и все в ущерб торговле. С женой брату тоже несказанно повезло. Красавица, толковая хозяйка, везде у нее был порядок и чистота, не то, что у его квашни Лукерьи. Василию порой и домой возвращаться охота отпадала, чтобы не глядеть лишний раз на загаженные полы, паутину по закуткам, на сопливые носы детей, на обленившихся холопов и неизменную кислую капусту на столе в посты и будни, потому что хозяйка вечно торчала в церкви, одному Богу ведомо, какие грехи замаливая. Василий ее и словами наставлял, и плетью поучал уму-разуму, как надобно вести хозяйство, и со священником разговаривал, чтобы тот вложил правильные мысли в дурную Лушкину голову, но все без толку. Какой родилась недотепой, такой и осталась.