Постояв немного на подворье, собравшись с мыслями, Василий двинулся дальше, в сторону сенцев. На ходу поймал за руку холопа, чтобы узнать, дома ли Антип.
- Так нету его. Еще затемно в съезжую избу поехал, - услышал Василий ответ на вопрос. Что ж, худо, что брата нет, решил он, с Марфой он никогда не мог найти общего языка, но ныне, видно, придется.
Едва Марфе Семеновне доложили, что пришел деверь, та сразу догадалась о причине его появления. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Василий, который в их доме являлся не частым гостем, приплелся, чтобы проверить слухи, которые домашняя чадь за минувший день разнесла по миру.
Спустившись с девочкой на руках из женской половины в трапезную, она на миг задержалась в дверях, глядя на тучного, с окладистой медной бородой человека, сидевшего в шубе и шапке вразвалку на лавке у длинного обеденного стола. В пальцах он теребил, задумчиво разглядывая, новую атласную скатерть цвета киновари, украшенную вышитыми серебряными цветами, что едва успела закончить к Рождеству Марфа. Она напряглась, пытаясь вспомнить, когда же в последний раз видела Василия. На минувшую Пасху или на Вербницу? Да какая разница. Он месяцами мог не показываться на Ильинке, а тут вдруг принесла нелегкая. К добру ли?
- Утра доброго, Марфа Семеновна. С праздником великим, Рождеством Христовым! – заметив невестку, Василий поднялся с лавки, стянул с головы шапку в поклоне. Еще только помыслив наведаться к брату, он дал себе зарок, что, в какую бы сторону разговор меж ним и родней ни повернул, он постарается держать себя в руках, ничем не выдавая свои чувства. (А говорить Василий пришел о своих детях, вернее, прощупать почву, что родичи думают, что собираются делать с найденышем и не повредит ли это его многочисленному племени). Но, судя воинственно задранному подбородку Марфы, замершей на пороге трапезной, по мрачному блеску голубых глаз и недовольно поджатым губам, данное обещание Василию представлялось ныне трудновыполнимым. Несмотря на ангельский лик, жена Антипа была стервой, какую еще поискать.
- И тебе добрейшего, Василий Федорович, - Марфа, коротко кивнув, неторопливо преодолела разделявшее их расстояние, присев у стола напротив нежданного и, не слишком для нее желанного, гостя. Следом за хозяйкой тенью скользнула сенная девка, и Марфа, склонившись к ней, велела, чтобы холопы накрыли на стол. Василий, прислушиваясь к женскому говору, довольно хмыкнул. Что ж, на счет меда и доброй закуски после поста меньший Колыванов ничего не имел против.
- Вот, зашел тебя и брата проведать, - развел он руками, пытаясь добродушно улыбнуться, но, видно, это у него плохо получилось, раз подведенные сурьмой брови Марфы недоверчиво поползли вверх. Но Василия не так легко оказалось смутить, поэтому он, как ни в чем не бывало, продолжил: - Думал, Антипа застану, а он, оказывается, уже ни свет, ни заря в съезжую избу(3) подался оброк сдавать. А это кто тут у тебя? - серые, такие же, как у брата, глаза, въедливо впились в спящего у груди Марфы младенца. С губ едва не сорвался презрительный смешок. Надо же, как вцепилась в дитенка, еще и покачивает, точно все девять месяцев носила в своей утробе. – О, вижу, вижу ныне, люди правду говорят… - протянул он, наконец, удовлетворив интерес.