- На чужой роток не навесишь замок, - отчеканила Марфа с вызовом, глядя деверю прямо в глаза, а после ехидно добавила. – И что говорят?
- Все Торжище гудит, что Антип дитё в дороге подобрал и домой привез. Еще сказывают, что при себе найденыша хочет оставить.
- Так и есть. Так ты бы и порадовался за брата.
Взгляды Марфы и Василия скрестились, как остро отточенные мечи.
- А я и радуюсь. Чего ж не радоваться? Не было у бабы печали – купила порося. Ты мне скажи, Марфа, на кой оно тебе надо, это дите? Не своя кровиночка, не ведомо, какого роду-племени. Не жалко добро на нее переводить будет?
- Ты в нашу машну не заглядывай, Василий Федорович. У тебя своя имеется, о ней и беспокойся.
«Я и беспокоюсь, беспокоюсь, голуба моя», - едва не вырвалось у купца, но он вовремя вспомнил о данном себе обете и прикусил язык. Но, правда, надолго его не хватило.
- И что вы с ней будете делать? Приживалкой оставите или как?
Марфа ласково поглядела на дитя, еще крепче прижав его к себе.
- Зачем же приживалкой? Окрестим, запишем в церковной книге, как Софью, дочь Антипа Колыванова.
Где-то далеко, на задворках сознания, у Василия вертелась подобная мысль, не позволявшая ему минувшей ночью спать спокойно. Но то была просто догадка. Когда же он собственными ушами услышал из уст, довольно ухмылявшейся, Марфы, слова, ставившие крест на наследстве для его Ваньки, купца будто кипятком ошпарили. И без того рябое лицо, густо усеянное россыпью рыжих веснушек, побагровело, слившись с бородой и усами. Волосы на затылке, казалось, встали дыбом, как у взбесившегося кабана. Пальцы вцепились в скатерть, потянув ее на себя, от чего глухо звякнула оловянная посуда, которую столовый холоп только что расставил перед гостем. Еще немного, и Василия Федоровича хватил бы удар.
- Так девка, не мужик вырастет, - процедил он, едва подавляя свой гнев. - Одни расходы, а прибыли чуть – коса длинная да ум короткий.
Марфа, видя, что у деверя вот-вот пар из ноздрей повалит от злости, еще шире улыбнулась.
- Для любой матери дочка – радость и утеха, - елейным голоском пропела она, приложившись губами к теплому лобику спящей малышки. - Это все равно, что свое продолжение, заново обретенные молодые годы.
- Ну да, может и так, ежели сама родила. Тебе что, невестушка, так чад понянчить приспичило, что стало невмоготу? С чего такая блажь на тебя напала? Годами сидела в горнице, ни о чем таком и не помышляя, а тут вдруг стукнуло в голову в мамку поиграть. Коль такая охота, моих бы нянчила, их у меня семеро.
Если бы она могла взглядом убить, деверь замертво упал бы под стол с лавки, настолько сильно она ненавидела его в этот момент. Ненавидела за презрение, что чувствовалось в каждом его слове, за то, что попрекнул бездетностью, безжалостно ковырнув не заживающую рану в сердце, за то, что век завидовал Антипу, при этом мечтая наложить лапу на его добро.
- У них мать живая, хоть и непутевая, - в отместку бросила она, с удовольствием наблюдая, как скривился Василий от попрека в сторону Лукерьи.
Но в долгу не остался.
- Овчина рассказал, что это дитя они с Антипом в дорогой колымаге нашли, отняли из рук покойницы в богатых одежах. Поди, и отец где-то имеется. Искать станет жену и дочь. Утаить вы девку не сможете, про колывановскую находку, почитай, вся Москва судачит. Что станешь делать, Марфа, коль детину найдет отец или еще кто из родни?
Удар достиг цели и оказался болезненным. Марфа, как ни странно, за ночь уже успела к девочке прикипеть душой и сумела себя убедить, что дитя никто искать не станет, что она будет только их с Антипом, и ничья больше. Потому даже мысль о ее возвращении в родную семью, пугала женщину. От слов Василия сердце Марфы болезненно сжалось, но виду она не подала, не желая радовать деверя. Лишь сухо произнесла: