Через некоторое время она поднимает голову и смотрит вниз на улицы.
– О! – восклицает она, ее страх, казалось бы, забыт. – Это так... так красиво! Отсюда мне видно все!
Я ухмыляюсь – ничего не могу с собой поделать. Ее удивление делает меня безрассудным.
– Держись крепче, – говорю я, уже наклоняя крылья, чтобы поймать восходящий поток.
Она задыхается, когда мы поднимаемся, ее пальцы мягко впиваются в мою кожу, но она не кричит и не плачет. Моя храбрая женщина. Я веду нас выше, чем разумно. Рискуя совсем немного.
Я хочу, чтобы она увидела мир моими глазами. Я хочу, чтобы она захотела этого. Хотела меня.
Она указывает на достопримечательности, проносящиеся мимо. То, что она узнает, но никогда не видела с этой точки обзора: парк, по которому она иногда бродит по пути домой, маленький фургончик с кофе, у которого она часто бывает, и, наконец, угловатый контур ее здания.
О посадке на старую пожарную лестницу не может быть и речи. Даже в одиночку старая конструкция стонет. Вдвоем мы бы неоправданно рисковали. Вместо этого я сажаю нас в маленьком переулке рядом с ее домом. Мне не хочется ее отпускать, но у меня нет веской причины держать ее в своих объятиях. Без нее, прижатой ко мне, мне холодно, как никогда раньше. Как будто я не знал, что мне холодно, пока она не согрела меня.
Она спотыкается, когда ноги касаются земли, и я вдруг боюсь, что каким-то образом пропустил травму. Вор нанес ей вред? Как я мог не заметить?
– С тобой все в порядке? – спрашиваю я.
К моему облегчению, она улыбается.
– Я в порядке! Просто... полагаю, возвращаю равновесие?
Я улыбаюсь в ответ и испытываю удачу, осторожно беря ее за локоть, чтобы удержать в устойчивом положении.
Она не отстраняется. Просто смотрит на мою когтистую руку мгновение, прежде чем снова встретиться со мной взглядом.
– Я все еще не верю в то, что вижу. Или в то, что произошло. Откуда ты вообще взялся? Кто ты? Как тебя зовут?
Так много вопросов – на все из которых лучше было бы ответить в помещении и вне слышимости, но я пока не настолько смел, чтобы предложить это. Мне уже повезло больше, чем я мог когда-либо мечтать.
– Меня зовут Хоук, и мой вид известен как горгульи. Мы живем в этом городе с тех пор, как он существует.
– Горгульи? Как маленькие каменные монстры на соборе Парижской Богоматери?
– Ну, мы не все такие уж маленькие, и церковь уже много веков не является нашим домом, но да.
Она кивает, нахмурив брови, словно пытаясь понять, что я сказал. Затем она оглядывает переулок, и ее улыбка сменяется хмурым выражением. Я вижу, как в ее голове формируются вопросы, прежде чем она открывает рот.
– Хоук, как ты... ты принес меня домой? Как ты узнал, куда меня принести?
Я думаю о том, чтобы солгать, хотя и не уверен, что мог бы сказать, что было бы правдоподобным. Но трус лжет, а я не трус. Чтобы быть достойным своей женщины, я должен быть храбрым.
– Я уже бывал здесь раньше.
– Правда?
Моя челюсть так сжата, что болит. В мыслях я уже это вижу. В любой момент она сделает то, что делал каждый другой человек при виде моего вида. Она отшатнется – заберет с собой свое тепло. Проклянет меня. Отошлет. Это не то, что сделал бы человеческий мужчина. Но я не человек.
«Монстр».
Это слово звучит в моей голове так громко, что я почти не слышу ее вопроса.
– Почему?
Есть тысяча слов, которые я мог бы сказать. Должен сказать. Но все, что я могу сказать, это:
– Традиция.
– Что? Что ты имеешь в виду под словом «традиция»?
Сделав вдох, я решаю сказать правду. Я обхватываю крыльями плечи и выпрямляю спину, прежде чем заговорить.
– У мужчин моего вида принято дарить подарки понравившимся женщинам. Зная, где ты живешь, мне было легче принести их тебе.
– Принести их к... это был ты?! Ты тот, кто... снежный шар? Маленькую звезду? Это был ты?
Я киваю. Взрыв смеха удивляет меня, как и ее улыбка.
– Mon Dieu (прим. пер. фр.: «Боже мой!»), я думала, это тот мужчина, который живет в квартире надо мной! Все это время я боялась что-либо сказать, чтобы он не преследовал меня!
Мои крылья невольно щелкают при мысли о том, что другой самец принес ей подарки.
– Это был я. Тебе... тебе они понравились?
Ее улыбка становится шире, но глаза все еще настороженные, как будто она все еще не уверена, что со мной делать. Надежда витает в моей груди. Она не убежала. Она не закричала. Она улыбается.