— Я сделаю все, что смогу. — На лице Марианны пока нет улыбки, но она заметно расслабляется. — Я очень любила вашу матушку.
— Я не знала, что вы были подругами. Во всяком случае, пока не прочла дневник. Она там вас упоминает. Она пишет… она пишет, что… — Я выворачиваю шею и бросаю взгляд в глубь магазина.
Миссис Беластра понимает меня правильно.
— Мы тут одни; Финн наверху. Я подумала, что вам, возможно, захочется, чтобы этот разговор остался между нами.
— Да, вы правы. Спасибо.
Я застываю как раз напротив входной двери. Солнечный свет из широкого панорамного окна отражается от кольца с маленьким рубином на безымянном пальце миссис Беластры. Ее волосы собраны сзади в тугой пучок, да и весь внешний вид скорее благопристойный, нежели модный. От карих глаз разбегаются «гусиные лапки», на лбу тоже залегли глубокие печальные складки, зато вокруг рта видны смешливые морщинки. Можно смело сказать, что в юности она была красавицей. У нее такая же, как у Финна, квадратная нижняя челюсть, пухлые алые губы и красивый вздернутый нос.
Интересно, когда это я решила, что у Финна красивый нос?
— Наша дружба с вашей матушкой началась с общей любви к книгам, — поясняет Марианна, махнув в мою сторону томиком стихов. — Нам обеим очень нравилась романтическая поэзия. А уж когда в город приехала Зара…
— Так вы знали и Зару тоже?
Ее губы трогает улыбка.
— Не более чем все остальные. Она была очень замкнутой. И очень храброй; многие сказали бы, безрассудно храброй, если дело касалось ее собственной безопасности. Ее жизнь была в ее исследованиях. Финн говорил, что вы искали информацию о том, что с ней произошло.
Я смотрю себе под ноги на натертый до блеска паркет. В магазине пахнет воском и лимоном, словно Марианна разложила по нему лимонные корочки.
Если Зара была так важна для Мамы, почему она никогда даже не упоминала мою крестную? Может быть, опасалась напугать нас историями о девушке, которая оказалась в Харвуде?
— Я даже не знала, что у меня была крестная, пока не прочла Мамин дневник. Я совсем ее не помню.
— Когда ее арестовали, вам было всего лет шесть. Последний год на воле она много путешествовала, а когда возвращалась, за ней постоянно наблюдали Братья. Арест был только вопросом времени. Они с вашей матерью иногда встречались здесь, но Зара боялась навлечь на Анну подозрения.
Анна. Я так давно не слышала, чтобы кто-нибудь произносил Мамино имя. Я подавляю всколыхнувшуюся отчаянную боль потери.
— А почему вы продолжали с ней дружить, если это было так опасно?
Марианна улыбается, словно сочтя мой вопрос вполне закономерным и вовсе не дерзким.
— Есть вещи, ради которых стоит рискнуть, разве нет? Я никому не позволю диктовать мне, что читать и с кем дружить. Мне доставляет удовольствие хотя бы в малом идти наперекор Братству. А потом, я думаю, что исследование Зары было очень важным. Она изучала предсказания оракулов Персефоны и весь последний год занималась одним пророчеством, которое, осуществившись, может изменить весь ход истории.
Я прикусываю губу.
— Мама писала о пророчестве, но очень мало. А вы… вы знаете о нем больше? — спросила я, молясь про себя, чтоб Мамина вера в Марианну оказалась не напрасной.
Марианна живо кивает:
— Немного. Мне известно кое-что, что может помочь. Почему бы вам не пройти и не присесть за стол? Я принесла бы вам несколько книг.
Я прохожу в глубь лавки и усаживаюсь за знакомый стол. На нем рядом с чашкой остывшего чая лежат Марианнины очки и какие-то заметки, сделанные ее аккуратным почерком.
Интересно, сама Марианна — ведьма или просто эрудит и книготорговец? Знает ли Финн, насколько серьезно его мать занята изучением колдовства? Часто женщин убивали и за меньшее.
Марианна возвращается, неся два завернутых в марлю манускрипта. На одном вычурными синими буквами написано «Трагическое падение Дочерей Персефоны». Второй сильно поврежден водой: чернила в правом нижнем углу расплылись, записи местами невозможно разобрать. Он называется просто «Оракулы Персефоны». Под заголовком мелкими буквами значится: «З. Ротт».
Мои пальцы изумленно замирают над манускриптом. Когда у власти были Дочери Персефоны, образование было доступно для каждого. Такие девочки, как Тэсс, могли вместе с мальчиками учиться математике и философии, и некоторые из них впоследствии становились известными учеными. Теперь девочек не допускают даже в сельские школы; желание научиться чему-то, кроме рукоделия, вызывает подозрения. Труды, написанные женщинами — неважно, ведьмы они или нет, — запрещаются и уничтожаются.