Она встала. Ноги повиновались легко, без привычной утренней тяжести. Под босыми ступнями хрустнули сухие листья. Софи прислушалась: где‑то журчала вода. Она двинулась на звук, прорезая прохладный воздух плечами, осторожно раздвигая влажные стебли. Заросли разошлись, и она вышла к ручью — узкому и быстрому, с прозрачным дном, усыпанным светлыми камнями.
Она опустилась на корточки и наклонилась к воде. В отражении — знакомое лицо и незнакомое одновременно. Та же тонкая линия носа, те же большие глаза… и всё же радужка ловила свет иначе — в зелёном чуть‑чуть пряталось золото, так, что при повороте головы оно вспыхивало и гасло. Софи зачерпнула ладонями воду, холод ударил по зубам приятно, отрезвляюще. Она пила долго, пока не почувствовала в животе тяжёлую прохладу. Потом умылась и, едва коснувшись, провела пальцами по шее — кожа казалась горячее, чем должна.
Голова яснела. Вместе с ясностью накатывала мысль, простая и страшная: я действительно здесь. Не сон, не кома, не мираж. Она помнила запах дешёвого автобуса, мокрый асфальт, визг шин и белое сияние фар. Помнила голос, сказавший «между жизнями». Помнила его глаза.
— Арантис, — почти неслышно произнесла она. Браслет на запястье коротко отозвался теплом.
Софи осмотрелась. Лес был чужой, но не враждебный. Листья широкие, как ладони, деревья — с сизыми прожилками коры, между стволами — длинные полосы светлеющего неба. Там, где ручей уходил за поворот, поверх воды тянулся узкий мостик из переплетённых ветвей. По другую сторону, как ей показалось, лезвия трав были срезаны человеческим ножом. Значит, где‑то рядом — люди. Или те, кто на них похож.
Она перешла ручей, осторожно ступая по пружинящим веткам, и двинулась вдоль тропы. Шла, прислушиваясь к каждому шороху — и к себе. Внутри, в глубине груди, будто жила крошечная искра, тёплая, не болючая. Не тянула никуда, просто была, как тихое «да» этому утру. С каждым шагом она привыкала к собственной коже: к тому, как на ветру дрожат тонкие волоски на предплечьях, как ткань туники мягко колышется у колен, как плечи выпрямляются сами собой. Это было странно… и приятно. Будто чужое, но точное платье вдруг оказалось сшито по ней.
Когда солнце облило верхушки деревьев, лес начал редеть. Тропа вывела к заливному лугу, на дальнем краю которого темнел высокий частокол. Над ним торчали остриями сторожевые вышки; в проём ворот, распахнутых внутрь, неспешно въезжала повозка, оседланная серыми лошадьми. Из ворот, навстречу повозке, вышли двое мужчин — оба широкоплечие, в кожаных нагрудниках, со стальными браслетами на предплечьях. Один поднял руку, и повозка остановилась. Он что‑то спросил негромко, второй проверил содержимое бочек — постучал, прислушался. Всё происходило размеренно, уверенно: мужчины были здесь тем, чем обычно бывают женщины в городских супермаркетах — живой силой, шумом, нервом.
Софи почувствовала, как напряглась спина. Хотелось исчезнуть в траве и смотреть из‑под края мира, как в детстве. Но чем дольше она смотрела на городок — на стены, на свежие следы телеги, на флажок с тёмным знаком, — тем спокойнее становилась. Я не девочка. У меня нет больше того «вчера». Она подтянула ремешок на талии и пошла к воротам.
— Стой, — сказал один из стражей без грубости, скорее по привычке. Глаза у него были светлые, ресницы — густые, он держал копьё легко, как продолжение руки. — Кто ты и откуда?
Слова пришли к ней — и уложились так, будто она знала этот язык всегда. Браслет на запястье отозвался лёгким жаром, и напряжение спало.
— Путница, — ответила Софи. — Заблудилась в лесу. Ищу воду… и людей.
Второй, с зарубцами на щеке, приблизился на шаг. Взгляд скользнул по её лицу, по тунике, задержался на браслете. На короткое мгновение в его зрачках мелькнуло серьёзное — оценка, как у врача.
— Вода есть, — сказал он. — Люди тоже. Имя есть?
— Софи.
Страж кивнул. В его движении не было ни восторга, ни неприязни — деловитая внимательность. Но какое‑то оживление пробежало по лицам обоих, как по воде от брошенного камня. Женский голос изнутри стены крикнул что‑то радостно и высоко, и один из мужчин отозвался коротко: «Старосте скажи». Софи уловила этот обмен, как ловят запах печёного хлеба — мгновенно поняла: женщин здесь немного. Их появление — событие.
— Проходи, — сказал светлоглазый, отступая. — Только держись дороги. И… — он на мгновение отвёл взгляд, будто проверяя, правильно ли говорит, — если кто спросит, скажи, что идёшь под нашей охраной. Городок мал, но люди любопытны.