К вечеру у ворот протянулся долгий звук рога — не тот, что звали орков, другой, глухой, как выдох холодного стекла. Люди на улице обернулись, и даже дети на секунду перестали стучать палками по забору. Въехал всадник в чёрном плаще; ветер не трогал полы, как будто и сам воздух уступал дорогу. На груди — серебряная вязь, не знамя, но хуже знамени: её узнают без спроса.
— Ноктра, — прошелестело по рядам.
Он вошёл в трактир, когда лампы уже горели — тяжёлые, медовые. Староста Горден поднялся ему навстречу. Сив отступил на шаг, но остался близко. Софи стояла у дальнего стола и чувствовала, как браслет на миг остыл — не больно, не страшно, просто как камень из ручья.
Распорядитель положил на стол письмо с чёрной печатью и заговорил голосом, в котором не было ни одного ненужного вздоха:
— Дом Ноктра приносит мир дому Хладной Пади и просит слово к женщине Софи ныне ночью, по праву Ночи и по миру.
Слова покатились по залу, как тяжелые монеты. Люди притихли. Софи шагнула вперёд. Ей было неуютно — как перед прыжком в воду, — но холод браслета держал ясность.
— Ночью не отвечаю, — сказала она так, будто эти слова старше её. — Слово — днём, при старосте и храме.
Он посмотрел на неё. Не как на добычу и не как на равного — как на условие, с которым придётся считаться. В уголках губ ничего не дрогнуло; только ресницы на секунду прикрыли взгляд — знак, что услышал.
— Будет днём, — ответил распорядитель. — При храме. По закону дороги.
Он оставил письмо, склонил голову Гордену и Сиву и ушёл — так же тихо, как вошёл. Когда дверь закрылась, воздух в трактире стал легче, но не сразу.
— Держишься, — заметил Горден, глядя на Софи поверх печати. — Утром разберёмся «при свете».
— При свете, — повторила она и вдруг поняла, как устала. Не от страха — от внимания.
Ночь была зоркой. Софи лежала в своей маленькой комнате, и звёзды плыли в квадрате окна, как тихие лодки. Она перебирала пальцами ремешок браслета, и кожа под ним была тёплая. Ночью не отвечаю. Слова стали камнями, по которым можно перейти любую бурную воду. Она произносила их шёпотом — не чтобы убедить себя, а чтобы привыкли губы.
Сон пришёл не сразу. Сначала — тишина, как тёплая шерсть. Потом — запахи: трава, уголь, смола. Потом — короткий сон без картинок, только с ровным светом под рёбрами.
На рассвете храмовой колокол ударил не громко, но так, что каждый дом ответил скрипом пола. Площадь заполнилась быстро, но без толкотни. Летар стоял у ступеней, Сив — рядом с Софи, Горден — полосой между людьми и словом. Распорядитель Ноктры вышел вперёд — без свиты, только с печатью на груди.
— Дом Ноктра приносит мир, — произнёс он. — И просит слово к женщине Софи днём, при свидетелях.
— Слово дано, — ответил Горден. — Говорите при храме.
Софи шагнула на одну плиту вперёд. Земля под ногами была прохладная и шершавая. Её сердце билось не тихо и не громко — как положено сердцу, которое делает свою работу. Браслет был спокоен.
— Софи, — распорядитель слегка наклонил голову. — Дом Ноктра предлагает тебе покров до Совета. Наши дороги быстры и безопасны, наши договоры крепки. Ты будешь идти под нашим крылом и нашим словом.
— И за это Дом Ноктра попросит плату, — без злости сказал Горден. — Назови её сразу.
— Мы попросим право первого слова на Совете, — ровно ответил тот. — И право предложить женщине условия союза раньше других.
На слове «женщине» люди в толпе едва заметно качнулись. Софи почувствовала, как рядом стал плотнее воздух — это Сив не двинулся, но стал шире.
— Я иду под щитом Сива, — сказала Софи, чтобы линия была ясной и видимой. — И слова — днём, при старосте и храме. Я услышала предложение дома Ноктра. Мой ответ будет дан после совета старосты и храма.
Распорядитель не спорил. Он умел дозировать силу: отступил на полшага, принял условия, сохранил лицо.
— Мы вернёмся с письмом, — сказал он. — И с печатью, где всё написано ясно.
Он сделал знак — и тут над воротами поднялась пыль. Во двор въехали двое гонцов, лёгких, как тени. На их плечах мерцали серебряные листья, будто ночной иней не успел растаять. Лошади дышали легко, как лесной ветер.
— Лесные Чертоги, — прошептал кто-то, и шёпот, как волна, докатился до ступеней храма.
Один из гонцов спрыгнул на ходу, коснулся ладонью земли — приветствие, пахнущее хвоей, — и поднял голову. Его взгляд скользнул по лицам людей, по печати Ноктры, по руке Софи… и на миг задержался на её браслете. Тепло под металлом дрогнуло еле слышно — не зовом, не толчком, — скорее, как вежливое «я вижу тебя».