Сейчас, когда разговор с Сигизмундом закончен, Феликс вспомнил про эту дверь. Когда его вели сюда на (слово допрос как-то не подходит) разговор, ему открыли большую дверь. Распоряжение Сигизмунда. И держался с ним Сигизмунд как с равным.
Теперь Феликс вдруг подумал: отсюда поведут — какую дверь отворят?
Отдохнули в тишине нервные окончания, возбуждение беседы понемногу улеглось.
Сигизмунд спросил — уже другим, не вдохновенным, а дисциплинированным тоном:
— Как вам удалось убедить ее?
Оказалось, разговор еще не весь...
— Не знаю. — Феликс действительно не знал.
— Но вы могли бы вспомнить по порядку свои аргументы?
— Нет. Когда я включаюсь, проследить ход мысли не могу. Более того, я сознательно отвергаю логику. Познания больше в интуитивном: отпускаешь ум на волю, закрываешь глаза и включаешь чутье, слух души, и эта Ариадна, интуиция, приводит тебя по ниточке, перенося по своим тайным пространствам над непроходимым лабиринтом туда, куда логике никогда не добраться. Недаром я сказал, что не принимаю упреков в непоследовательности — из моего способа познания последовательность исключена, как устаревшее средство передвижения. Что я говорил Офелии — не вспомнить. Главное — я принес ей кассету с музыкой... Это сильнее речи. Мыслей вообще не содержит, одно прямое побуждение.
— Музыку? — Сигизмунд насторожился. — И что за музыка?
— Разная. Рахманинов, Брух. Вагнер. Гибель богов.
— Ничего себе... — выдохнул с признанием Сигизмунд. Обезоруженный.
Боже мой, наконец-то — следователь, способный оценить эстетически действия преступника! Который способен обратить в пользу преступника всю красоту его поступка!
Да, инструмент убийства — не нож, что там нож! Вагнер!
— Ну что ж, — сказал Сигизмунд устало, — будем считать ваше признание формально сделанным.
Он как-то разом сник и свернулся — как нечистая сила при первом крике петуха. Он заскучал, всяческое одушевление покинуло его.
— Магнитофонная запись послужит протоколом, — обронил, вздохнув, устало растер лицо ладонями, откинулся на спинку.
— Как, вы записывали на магнитофон? — почему-то поразился Феликс.
Сигизмунд удивился его удивлению.
Феликс разъяснил:
— Но ведь эта запись может сработать против вас самого!
— Это моя работа, — сказал Сигизмунд и пожал плечами. Как будто где-то тут была костюмерная, кладовка с реквизитом, в которой валялись навалом убеждения и идеи, каждый следователь мог нагрести любой их набор, необходимый для спектакля, а потом снова запихать туда и запереть.
Феликс почему-то побледнел. И это странно. Чего еще он ожидал? Ведь он сам согласился быть пойманным!
— Вы боитесь? — удивился Сигизмунд. — Такой интеллектуально-бесстрашный человек?
И прорвались нотки злорадства. Человек устал. Он слишком добросовестно работал, он выложился. Он должен был получить какую-то компенсацию за свои унижения перед Феликсом. Самое главное, непростительное преимущество Феликса было в том, что он действовал из свободных убеждений, действительно — из убеждений. А Сигизмунд служил. Свободы они, подневольные, не прощают другому.
— Но... мне показалось, это был не допрос... — растерянно пробормотал Феликс.
— Доверие — мой рабочий метод, — пояснил Сигизмунд. — Та наживка, на которую единственно клюет истина.
Феликс усмехнулся, к нему вернулась собранность:
— Цинизм есть единственная форма, в которой пошлые души могут высказать некоторую честность.
— Обычно все переходят к оскорблениям, — усмехнулся Сигизмунд и, сидя, засунул руки в карманы, — я привык. Потерпев поражение, к этому приходят все как один. Вот вы презираете толпу, а схема вашего устройства срабатывает на те же сигналы, что и остальных граждан. Так что цинизм, который вы сейчас пришили мне — единственный способ именно вашей мысли, когда вы думаете о «презренной» толпе.
Он еще раз усмехнулся, отвернулся от Феликса, потеряв всякий интерес, и бросил конвойному:
— Уведите.
Конвойный открыл в камере Феликса нижнюю дверку...
Уф-ф... На сегодня достаточно. Курсовая работа... Я потирал руки. Выгонят из института за человеконенавистничество. А я им — раз! — Пушкина: «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей». А они мне: ишь, Пушкин нашелся! Нет, выгонят точно. Такой циник, фашист... в стенах советского гуманного вуза... Недостоин!