Сладковато-горький вкус разлился во рту предвкушением обманчивой сытости. Рябиной особенно-то не наешься, но стройные деревца, ещё стыдливо прикрытые обрывками пожухлой листвы, так манили ягодами-бусинами…
Через неделю, возвращаясь в барак, Нина снова столкнулась в лесу с Майером.
— Guten Abend! — поздоровалась девочка, испуганно поглядывая на дога, хотя на этот раз от его ошейника к руке хозяина тянулась изящная золотая цепочка.
Немец благодушно кивнул и коротко изрёк «Гут», относившееся, видимо, не столько к Нине, сколько к его расположению духа.
С тех пор девочка не встречала Майера.
Нина нерешительно остановилась на пороге замка. Никогда еще она не переступала порога таких роскошных домов. Пожалуй, с замком Маера мог бы сравниться разве что Пассаж. Но здесь, в черном замке, жила только одна семья.
Дог встрепенулся, звякнул цепью у порога и выжидающе замер у входа.
Нина осторожно толкнула дверь. Собака тихо зарычала, но не двинулась с места. Дверь оказалась незапертой. Нина решила, что собака узнала её и уже смелее шагнула внутрь.
Её движение отозвалось серебристым звоном откуда-то сверху. Над дверным проёмом покачивались металлические истуканчики- колокольчики.
Нина остановилась на пороге, раздумывая, ждать ли молча, когда кто-нибудь спустится, или крикнуть, чтобы привлечь к себе внимание. Ильюшка в два счета сообразил бы, что предпринять. Нина же продолжала размышлять… Выкрикнуть? Но что? Да и слов на немецком она по- прежнему знала совсем немного.
Но пока Нина мысленно выбирала между «Гутен так» и «Есть кто-нибудь в доме?» на лестнице послышались мягкие шаги. На серебристый звон, держась за перила с ленивой кошачьей грацией, спускалась жена Майера.
На её губах плескалась мягкая улыбка, вежливая, обращенная ни к кому и одновременно ко всем сразу. Однотонный бархатный халат цвета морской волны гармонировал с седеющими волосами, уложенными укрощенными волнами.
Такого же цвета была и обувь хозяйки черного замка — мягкие уютные туфли «без зада» на широком низком каблучке.
Нина невольно залюбовалась красивой пожилой фрау и протянула ей торжественно сложенный лист праздничной белизны.
— Herr Schreiber, — назвала она адресанта на всякий случай, чтобы сразу было понятно, от кого записка.
Немка улыбнулась мягче, теплее.
— Danke schön, — поблагодарила немка с той же приветливостью в голосе, с какой протягивала в лесу девочке платье, так что со стороны могло показаться, будто немка разговаривает не с русской узницей, а с юной родственницей добрых знакомых, желанной гостьей.
Наверху снова послышались шаги — тяжелая поступь самого хозяина замка. Услышав голоса, он также медленно, с достоинством, как прогуливался в лесу, спускался по лестнице в полосатой серо-голубой пижаме и ворсистых белых тапках.
Всё с той же улыбкой, интонациями, плещущимися мягкими волнами, фрау рассказала супругу, что девочка пришла с запиской от одного из находящихся в его подчинении баоров.
— Gut, — также, как при встрече в лесу, благодушно, чуть строго кивнул немец и движением головы указал Нине на дверь. — Gehe.
Истуканчики серебристо рассмеялись вслед девочке. Пёс лениво зевнул. Он окончательно убедился: худышка, пахнущая лесом и дымом, не причинит хозяевам вреда.
Глава 40
Жёлтые береты
Берёзы в лесу у Берхерверга были точь-в-точь такими же, как на Смоленщине. Лес был другим, а берёзы родные, русские. Самые старые дубы и сосны, которым уже вынес приговор оценивающий взгляд Пауля, хранили, будто зарытые под корневищами гномами клады, тайны Чёрного замка.
И только берёзы были непричастны к шелестящей интриге. Они беззаботно стелились по ветру, как по волнам, гибкими ветвями.
Всякий раз, когда худощавая, как ветвь, рука Пауля, безапелляционно указывала на белый ствол, у Нины холодело в груди, будто вместе с берёзами вырубали память о доме в её душе, такую же белую, в черных крапинках потерь, зелёную, шумящую, щемящую. Казнить!
Нина стала разговаривать с берёзами, а двоим, высившимся колоннами у беседки даже дала имена. Ту, что потолще и повыше, звали Маруся. Худенькую Нина назвала Наташа. Потом девочка хотела поменять имена местами. Высокая белоствольная красавица была очень похожа на Старую Берёзу у их дома в Козари, и потому назвать дерево хотелось самым родным именем на свете. Но больше на маму была похожа берёзка потройнее, и Нина решила оставить всё как есть.
Когда Пауля не было рядом, Нина разговаривала с Марусей и Наташей, обнимая то одну, то другую. Деревья у беседки стали её подругами. Других у Нины не было. Да, конечно, есть ещё Стефа, большая любительница поболтать и посмеяться, но всё её щебетанье сводится в основанном к милому добряку Феликсу. Хотя, конечно, слушать умильное щебетанье влюблённой куда приятнее, чем терпеть мрачное бормотанье Ивана, который по-прежнему не упускал случая уязвить бывшую соседку по бараку.