Угрюм стал и Володя, но его мрачная молчаливость, прорывавшая время от времени гневными тирадами, была сосредоточенна на немцах. Война лишила его и юности, и родины, и даже возможности сражаться и геройски погибнуть, тесня фашистов обратно к Берлину, где-нибудь на берегу Днепра. На вопросы родных и Нины Володя отвечал скупо, а редкие развернутые фразу начинал обычно со слов «вот наши придут, тогда…»
За «тогда» открывалась другая, счастливая, мирная жизнь, где будут если не подвиги, то, во всяком случае, честный труд на родной земле, где он, хозяин, будет смело ходить с прямой спиной и поднятой головой.
Ильюшке погрузиться в мрачные раздумья не давала природная живость, которую не могли убить никакие испытания. Проворный, как белка, ильюшкин язычок не знал покоя. Даже отец и старший брат смеялись шуткам непоседы. Илья был одного возраста с Ниной, и она всегда была не прочь отвлечься от часто посещавших её грустных мыслей болтовнёй с Ильюшкой. И всё-таки он мальчишка, не всё можно ему рассказать…
Совсем другое дело молчаливые Наташа и Маруся. Они, без сомнения, понимают по-русски, каждое слово…
Нина рассказывала им о том, как хочется домой, и чтобы оба брата вернулись в Козарь невредимыми. О том, как противнючий Курт вечно шпионит за ней, отвлекая от работы. О том, как плохо без мамы и папы одной среди чужих деревьев и людей.
Берёзы отвечали тихим шелестом, а Нина обнимала их по очереди и не могла сдержать слёз благодарности.
«Совсем девка умом тронулась», — крутил Иван у виска, видя Нину обвивающей руками белый ствол.
Такие мысли закрались и в голову Пауля, когда он указал длинными пальцами с аккуратно подстриженными ногтями на Марусю. Казнить!
Сколько раз уже старые деревья шли под пилу и топор, но никогда ещё русская девочка не бросалась к дереву, как к умирающему близкому человеку, с рыданиями.
Нина плакала и не могла успокоиться, как не пытался заболтать и рассмешить Илья, как ни взывал к мужеству Володя. Даже Пауль как-то съёжился от её безутешности, почувствовав, что почему-то именно он стал причиной внезапного горя странной русской девочки, оплакивающей берёзу.
Стук топора /с поваленного дерева обрубали сучки/ отдавался в душе Нины ударами молотка, будто забивали крышку гроба. И казалось вот-вот снова появятся в дорожной неизвестности два больших мотоцикла. Но вместо кузнечикового треска мотора лес наполнил бодрый свист и пение.
— «Soleil», — значит «солнце» по-французски, — ожил вдруг Володя. — Был у нас один учитель…
— Откуда ты знаешь? — удивилась Нина.
— Знаю, — загадочно понизил голос Володя. — Мы в школе хоть и немецкий учли, а французский я немного тоже знаю. Был у нас учитель один. Стихи нам читал по-французски.
Володя замолчал, погрузился в воспоминания.
— Тот, что про звёзды рассказывал? — вспомнила Нина давний разговор бессонной ночью в Бреслау.
— Не-ет, — замотал головой Володя. — Другой. Учитель пения, очень французские песни любил.
На дороге показались певшие — пленные в темно-желтой форме.
— Французы, — довольно повел головой с торжеством во взгляде Володя «Ну, что я вам говорил!». — У них такие береты — жёлтые.
Но не только по форме каким-то неуловимым шестым чувством пленники и узники Германии с полувзгляда догадывались, кто откуда. С полуслова понимали друг друга, как будто все языки мира вдруг непостижимым образом слились в один праязык.
Нина уже не плакала, хотя на щеках её ещё не высохли слёзы. Глаза её теперь были удивлённо распахнуты.
Французы одни насвистывали, другие — напевали веселую мелодию, в которой, как солнце, сверкала надежда на победу.