Поговаривали, что крематории похожи на ад и, может быть, даже страшней.
Назад из преисподней дороги не было, поэтому никто точно не знал, что там, в аду. Кроме тех, кто разжег это адское пламя. Кроме тех, кто поддерживал его.
О крематориях говорили вполголоса, словно боялись навлечь на себя беду.
Туда мог угодить всякий. Нарочно. Случайно.
Нарочно шел в огонь тот, кому нечего было терять, кого сжигало изнутри пламя ненависти к фашизму. В крематорий отправляли и узниц, забеременевших от немцев. Несколько дней назад Нина слышала, как пани Маришю и паненка Ганнурата испуганным полушёпотом обсуждали один из таких случаев, произошедших где-то в соседнем посёлке. Несколько раз девушки повторяли «ruska». Нина невольно прислушалась и уловила слова «niemiec», «zaszła w ciąże» и «krematorium».
В огонь попадали слишком слабые, слишком старые, слишком юные. Всех тех, кто не хотел или не мог работать на фюрера, ждал огонь.
Его языки, как щупальца гигантского спрута, проникали в подсознание каждого.
Об огне помнили во сне. Помнили за работой. Помнили воскресными вечерами.
Нина часто вспоминала дядю Федора и тетю Марусю.
Сейчас, когда и в сердце, и вокруг воцарилась предосенняя тишина, в которой вот-вот вспыхнет другой огонь, девочка все чаще думала об этих двоих людях. Война сблизила с ними, война и разлучила.
Из девятерых узников уцелело только шестеро…
Нина сосредоточенно очищала кору с дерева и так погрузилась за монотонной работой в грустные мысли, что не заметила, как к ней подошел Шрайбер.
Лесник стоял и смотрел на согнувшуюся над стволом фигурку девушки.
Волосы Нины густые и атласно-черные неукротимым водопадом струились на поясницу, а отдельные непослушные пряди так и норовили упасть на глаза. Девушке приходилось то и дело встряхивать головой, чтобы убрать их со лба. Но это помогало не надолго.
Уже в который раз Нина снова откинула волосы назад, подняла лицо и увидела Шрайбера.
Лесник смотрел на нее и улыбался. По-видимому, он стоял здесь уже давно.
Улыбка его была не веселой и не грустной. Скорее, неопределенной и странной.
Девушка на секунду остановила на хозяине удивленный взгляд, но в улыбке Шрайбера было что-то такое, что заставило ее тут же опустить глаза.
Ствол, над которым она трудилась, был уже почти чистым. Девушка быстро сняла с него остатки коры. Выпрямилась. Стряхнула с платья древесную труху.
Лесник стоял на том же месте и так же смотрел на нее.
— Nina, — плавно и быстро, как лесной хищник семейства кошачьих, подошел он совсем близко к девушке. — Als du nach Deutschland gekommen warst, warst du klein. (Нина, ты когда приехала в Германию, была маленькая).
Шрайбер показал рукой, какого роста была Нина, чтобы она лучше поняла смысл сказанного.
— Und jetzt… O…. А теперь… у-у-у, — лесник одобрительно наклонил голову, а в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на восхищение. Но девочка почему-то вдруг ощутила прилив беспокойства и стыд за свою некстати расцветшую, как цветок среди развалин, красоту.
Несмотря на худобу, ее фигура почти уже оформилась, обрела мягкие женские очертания. Упругие полные груди, не стесненные обычными женскими приспособлениями, как вызов, вырисовывались под ветхим серым ситцем платья, сшитого «на вырост».
Девочке захотелось убежать, но хозяин говорил с ней спокойно и ласково, и она только опустила ниже голову.
Непослушная прядь снова соскользнула на лоб, и вдруг рука Шрайбера взметнулась к волосам девушки и так же резко, как начала чертить стремительную траекторию, остановилась на полпути.
Во взгляде хозяина теперь загнанным зверем метался испуг.
Внезапный страх лесника напугал и девушку. Оторопев, она удивленно смотрела на его широко распахнутые от ужаса глаза и указательный палец, направленный ей прямо в лоб.
— Läuse! Läuse! — Шрайьер как будто увидел что-то, что грозило ему неминуемой гибелью.
По пряди, упавшей на лоб девушки, медленно спускалась крупная вошь.
— Gehe zu Berta, meine Frau, — отпрянул лесник. — Sage, sie soll dir schwarze Seife geben.(Иди к моей жене. Скажи, пусть даст тебе черного мыла).
— Прямо сейчас? — обрадовалась Нина.
— Sofort! Сейчас! — раздраженно подтвердил лесник.
Не дожидаясь, пока хозяин передумает, Нина ринулась из леса прочь и, только достигнув Черного замка, перешла на неторопливый шаг.
Лето щедро рассыпало прощальные солнечные улыбки. Нина наслаждалась теплым августовским деньком и улыбалась своим мыслям. Как неожиданно судьба сделала ей подарок. Спасибо, добрая вошка. Спасибо тебе!
А какое лицо было у Шрайбера! Точно не вошку, а льва увидел. Наверное, медведя, того, с которого шкуру снял, меньше испугался, если, конечно, все-таки это он снял со зверя шкуру.