В Лангомарке стояла привычная тишина, так, что, казалось, слышно, как зреют яблоки на деревьях. В этом году они обещали быть особенно сочными и крупными.
Берта, удобно устроившись на подоконнике, сосредоточенно натирала мелом стекла в комнате старшего сына.
«Как странно, — удивилась Нина. — Ведь скоро суббота. Эту работу вполне могла сделать и я».
— Was ist los? (Что случилось?) — беспокойно прокричала Берта, когда Нина еще только подходила к воротам.
Появление узницы в будний день было необычно, даже странно. Не произошло ли что в лесу?
— Мне нужно черное мыло, — к облегчению Берты ответила Нина.
— Schwarze Seife? (Черное мыло?) — не поняла Берта.
Нина кивнула.
— Läause? — испугалась и Берта, торопливо спрыгнула в комнату и через минуту показалась в окне с баночкой черного мыла.
Нина поблагодарила и так же неспеша пошла назад, в лес. Солнце ещё не скоро опустится за лес, работать ещё долго. К чему торопиться?
Вечером Нина мыла голову над ведром черным мылом. Гребня у девушки не было, и расчесывать мокрые спутанные пряди приходилось руками.
А сушить волосы девочка вышла на улицу, где ветер доносил с полей запах трав.
Узники не спеша возвращались с работы, устало перекидывались шутками по дороге. Как обычно, балагурил Габриш, а братья поддерживали веселый разговор. Пани Сконечна тяжело переваливалась за ними с ноги на ногу и время от времени вставляла в бессмысленную болтовню меткое словечко. А вскоре из-за деревьев показалась и Стефа.
Нина невольно залюбовалась ее вальсирующей походкой, которую не могли испортить даже грубые на деревянной подошве башмаки. Стефа не шла — почти танцевала, как будто приятно провела часок-другой в кинотеатре с кавалером, а не трудилась целый день на поле.
Кудри молодой полячки слегка разметал ветер, но прическа все равно смотрелась аккуратно.
— Нина? — удивилась полячка раннему приходу девочки. Обычно Стефа первой поднималась на чердак.
— Лойзы, — многозначительно усмехнулась девочка.
Нина смущенно показала на только что вымытые волосы.
— Лойзы? — испуганно вскинула брови полячка, опасаясь за старательно уложенную красоту на голове. Каково будет предстать перед милым Феликсом с насекомыми в прическе?
Стефа представила, как округлятся от неожиданности загадочные глаза, отчего станет заметнее её любимый «островок» и засмеялась задорно, весело, сияя своей белоснежно-золотой улыбкой.
Нина, поощрённая столь бурным одобрением лаконичного «лойзы», рассказала Стефе, как испугался Шрайбер маленькой вошки. Но полячка внезапно посерьёзнела, грустно покачала головой.
— Nina ta wsza uratowała ciebie…. Нина, эта вошь спасла тебя…
— Спасла? — Нина вспомнила, каким странным липким взглядом смотрел на нее лесник, как взметнулась его рука к его волосам. — Неужели…
— Tak, — подтвердила Стефа догадку Нины.
— Нет, не может быть!
Нина помотала непросохшими еще тяжелыми волосами.
То, на что намекала Стефа и о чем она сама не имела еще более или менее ясного представления, нет, это было невозможно.
Но история о несчастной узнице, забеременевшей от немца, снова зловеще всплыла в памяти девочки.
Глава 42
Красные корзинки
…Осень, безрассудная и яркая, как последняя любовь, наполнила Лангомарк запахом яблок. Спелые, похожие на маленькие солнца, в этом году они были особенно крупными. Померкнувшая зелень вспыхивала пурпуром и золотом на ветках яблонь, виноградных лозах с тяжелыми, будто налившимися янтарем, гроздьями.
Нина уже закончила уборку в комнатах и начала подметать двор.
В доме Шрайберов был большой праздник. Он ощущался даже в радостном покачивании огромных ярко-красных яблок на тяжелых ветвях, почти касавшихся оконной рамы. На побывку приехала старший сын Ганса и Берты Алан.
С утра хозяйка носила в пекарню напротив дома подносы с искусно уложенным тестом и возвращалась с горячими ставшими теперь еще воздушнее пирогами, благоухавшими сдобой и мясом. Немка назвала их кухен-бакен.
Фрау Шрайбер что-то мурлыкала себе под нос и выглядела счастливой и нарядной. Хотя на Берте было простое пестрое ситцевое платье, которое обвивал красно-зеленый клетчатый фартук, ее белокурые волосы были по-праздничному тщательно зачесаны назад и аккуратно ниспадали локонами на полные плечи.
Из раскрытой форточки в осеннюю умиротворенность сада врывались волны веселых военных маршей. В зале надрывался граммофон.