Между лопаток щекотало любопытство, к которому примешивалось что-то неприятное — смесь обреченности и страха.
«Оглянись, оглянись».
Нине хотелось оглянуться, но страх побеждал, и она шла быстрее.
Возле Черного Замка девушка вздохнула спокойнее.
Рябины вобрали уже в себя краски осени, и устало качали налитыми гроздьями.
Алая прохлада просилась в рот.
Нина потянулась к рябиновой ветви, сорвала одну гроздь. Приятной горечью разлился во рту вкус спелых зимних вкус. Как и всё вокруг в последнее время, он напомнил Нине Россию.
Возле дома Шрайберов Нина снова ощутила тревогу. Отвязанная Конда тихо скулила у порога. Другие собаки, кроме Меккена и Дугласа, которого Кристоф взял в лес, метались, подвывая, на кольцах.
Шрайбер вышел на тревожный собачий концерт.
Нина остановилась у порога удивлённо, испуганно. Обычно по субботам в это время его не было дома.
Лесник резко оттолкнул Нину, невольно вставшую у него на пути, и направился к сараю, принялся успокаивать любимцев ласковым нервным свистом.
Нина несмело вошла в дом. Навстречу ей вышла Берта. Хозяйка была в черном платье и черных чулках. Даже голову зловеще опоясывала черная лента, переходящая в аккуратный черный бант сзади на шеё. Глаза Берты припухли и покраснели. «От слёз», — поняла Нина.
— Что случилось, фрау?
— Mein Sohn ist gestorben, — заплакала Берта и скрылась в кухне.
Нина быстро прибрала дом и во дворе. Чужое горе тяготило, и вместе с тем было жаль упавшую с неба зловещей звездой молодую жизнь Алана. Красивый белый дом больше никогда не наполнит его уверенный смех. Никогда здесь больше не будет так празднично покачиваться хрусталь в такт не омрачённому веселью.
В комнате Алана Нина убирала дольше и тщательнее, чем в других комнатах, хотя здесь, по всей видимости, уже прошлась рука Берты.
Поверхность стола поблескивала чистотой. В вазе симметрично грустили четыре искусственных ириса, а молодой красивый немец смеялся теперь уже из черной строгой рамки. Нина осторожно, почти не касаясь, провела рукой по траурному окаймлению и снова подумала, что немецкий офицер похож на простого русского парня и даже немного напоминает Толика. Девочка отдернула руку от портрета, как будто он мог принести несчастье. Захотелось поскорее оказаться на тускло и уютно освещенном чердаке, слушать тихую и веселую болтовню Стефы и не думать, не думать о смерти…
От взгляда проницательной Стефы не укрылось, что Нина чем-то расстроена.
Девочка рассказала о трауре в доме Шрайберов.
Стефа грустно кивнула и тут же прогнала подступившую печаль улыбкой, поспешила рассказать Нине о последних военных событиях, о которых услышала днем от поляков, с которыми работала.
— Wojnę rozpoczęli Amerykanie.
В войну вступили американцы, — радостно сообщила она.
— Американцы? — нахмурила девочка лоб, вникая в польскую речь.
— Amerykańska armia.
— Они за нас? — девочка показала пальцем сначала на себя, потом на Стефу, обвела жестом в воздухе бараки. — Или за них? — девочка кивнула в сторону немецких домов.
— Nie, nie faszyści, — энергично помотала головой, рассыпая кудряшки по плечам Стефа.
— А-а, значит, тоже Красная Армия, — глубокомысленно покачала Нина головой.
— Armia czerwona? Nie. U nich nie ma czerwonych,no u nich jest dużo murzynów.
Красная армия? — теперь Стефа сморщила лоб. — Нет, у них нет красных, но у них много негров.
— Негров?
— Ciemnoskórych, — уточнила полячка.
— Черная кожа? — удивилась Нина. — И не отмывается?
Стефа снова непонимающе смотрела на Нину.
Девочка потерла ладони, как будто мыла руки, чтобы полячка могла понять смысл сказанного.
Стефа поняла и рассмеялась.
— Nie — nie.
Нет, нет! — весело заплясали по плечам кудряшки.
Нина вздохнула, уже радостно, в предвкушении новых открытий, которые сулил новый, послевоенный мир. А он всё ближе… Всё больше на тихих улицах Лангомарка немок меняют пестрые и светлые наряды на траурное одеяние. Всё четче тревога проступает на лицах хозяев, всё светлее, увереннее лица узников. Уверенность на ещё недавно покорных, испуганных лицах вселяла страх и агрессию в души тех, чьи сыновья, мужья, братья сражались в армии Вермахта.
Через неделю, возвращаясь от Шрайберов, Нина видела, как двое полицейских в соседнем доме, где работали поляки, забивали ногами провинившегося в чем-то узника. Лица несчастного превратилось в сплошную отбивную. Узник поминутно терял сознание. Устав, мучители подхватили его под руки. По слегка припорошенной земле снегом вдоль улицы потянулся кровавый след.