Даже голуби ворковали как-то по-особенному.
Свобода нагрянула внезапно весенним ливнем, и теперь хотелось укрыться от нее до тех пор, пока не перестанут дубасить по крышам ледяные капли и не воцарится в прослезившемся небе вместе с последними теплыми дождинками над лесом радуга.
— Янок! Габриш! — Иван как родным обрадовался полякам.
— Что так тихо в поселке? Где же немцы? Эконом? Кристоф?
Габриш растерянно улыбнулся.
— Все ушли, — ответил Янок по-русски растерянно и радостно.
— А где ключ взяли? — зачем-то поинтересовался Иван, как будто важен был ключ, а не открытая им дверь, откуда можно было идти теперь на все четыре стороны.
Но узники застыли у входа, словно боялись, что она снова захлопнется.
— Там, — махнул Габриш рукой в сторону дома с голубятней на крыше.
«Куда же теперь идти?» — в глазах у всех стоял один и тот же вопрос.
Янок ощупал деревню быстрым цепким взглядом и остановил его на сеновале, наполовину еще заполненном прошлогодней травой.
— Полезайте на сеновал! — скомандовал он.
Никто не перечил. Какая-то радостная уверенность в его голосе убеждала остальных, что следует сделать именно так, как говорит Янок.
Молодой сильный поляк почувствовал себя вожаком. Кто-то должен был взять на себя эту роль в ситуации неопределенности, и этим кем-то ощутил себя Янок.
Младшему брату он приказал оставаться внизу следить за обстановкой в Берхерверге, а сам поспешил в Лангомарк, где, вероятно, уже произошли какие-то важные для всех их перемены.
На сеновале пахло осенью — сухим увяданием. Нина вспомнила, как однажды ворох колючих стеблей спрятал ее от подозрительного немецкого взгляда на подводах, а немецкий штык прошел совсем рядом. Но страха не было, ведь с подводы не спускал глаз Толик. Страха не было и теперь.
Сознание неизбежной уже победы переполняло душу торжеством, готовым вот-вот взорваться фейерверком радости.
Неведение давило каждой минутой, а Янок все не возвращался.
Дети прильнули к щелям. Но сквозь них полосками проглядывал еще более безмятежный, чем обычно, Берхерверг. Овцы, оставленные хозяевами, теперь свободно бродили по деревне, щипали траву и время от времени лениво блеяли.
Исчезновение людей немало не заботило их. Солнце достигло уже наивысшей точки на небе и медленно скатывалось вниз.
Несколько раз одиночные выстрелы где-то вдали нарушили деревенскую идиллию, да за деревьями раздался гусеничный скрип танков.
«Наши или немецкие?» — в глазах узников беспокойно метался один и тот же вопрос.
Ильюшка сильнее вдавил лоб в стену сеновала.
— Сейчас вернется Габриш, все расскажет, — увидел мальчишка мелькнувшую за деревьями фигуру поляка.
Назад Габриш возвращался не спеша, а глаза его весело поблёскивали.
— Наши танки прошли, — обрадовал он оставшихся.
И снова потянулись минуты ожидания.
Наконец, вдали показалась синяя рубашка Янока. Поляк шел быстро и бодро.
Узники высыпали ему навстречу.
— Что так долго? — всматривался в лицо поляка Иван и уже читал на нем радость освобождения.
Янок перевел дыхание и ответил, проигнорировав второй вопрос, то, что все и ожидали от него услышать:
— Красная армия пришла!
Братья поляки обнялись и вот уже все обнимались друг с другом.
— А где же все ваши? — вспомнил Иван.
— Там, — махнул рукой в сторону леса Янок и тоном, полным твердой уверенности, что ничего не случится, добавил. — С ними Феликс. Tam z nimi Feliks.
— Жених Стефы? — почему-то в первую очередь Нина вспомнила лысого добряка из Лангомарка.
— Нет, — засмеялся Гавриш. — Наш Феликс. А Стефа все вчера к Феликсу своему убежала. A Stefania uciekła jeszcze wczoraj do swego Feliksa.
Нина улыбнулась в ответ немного грустно. Ей хотелось попрощаться с веселой полячкой перед тем, как она вернется в Россию.
Неужели это скоро произойдет? Конечно, совсем скоро. Ведь война уже почти закончилась.
— А давайте поймаем барана? — неожиданно предложила робкая обычно Надя и опустила глаза.
— Барана? — переспросил Янок и громко, на всю деревню рассмеялся от того, что такая естественная мысль пришла в голову не ему, а сопливой девчонке.
Надя смутилась еще сильнее. А Гавриш уже прыгал по лугу в погоне за жирным бараном. Янок подоспел к нему на подмогу, ловко ухватил добычу за рога. И вот, освежеванная, она уже кипела в пятивёдерном котле, где поляки обычно варили патоку. Иван подкидывал в воду крупно нарезанный картофель.
А на немецкой стороне барака, оставленной хозяевами за распахнутой дверью поскрипывал граммофон.