— Подойди-ка сюда…
Нина несмело шагнула навстречу.
— Сколько тебе лет-то было, когда ты сюда попала? — прищурился он.
— Двенадцать.
Русоволосый офицер испытывающее посмотрел девушке в глаза.
— Сама приехала или как?
— Немцы из деревни выгнали.
В памяти Нины снова заскрипел, медленно покачиваясь на ходу, переполненный холодный вагон.
Рыжеусый все так же держал курок на взводе.
— Да ну ее на…! — махнул рукой второй офицер. — Ребенок еще была!
Пьяной походкой только что вышедшего из спячки медведя он вернулся к бричке, показывая всем своим видом, что пустяковый инцидент не стоит его внимания.
Рука с взведенным на курок пистолетом медленно опустилась.
Колеса тачанки снова лениво скрипнули.
…Остальных узников Нина догнала уже у Лангомарка. Глаза ее все еще испуганно бегали по сторонам.
— Куда это ты пропала, — с присущей ему проницательностью заметил беспокойство девочки Володя. — Мы уже испугались, не случилось ли чего.
— Еще чуть-чуть, и случилось бы! — разозлилась Нина на кроткого безобидного Володю, сама не зная почему.
И тут же ей стало стыдно и почему-то жалко и его, и себя.
Обида и только что пережитый страх подступили к глазам и вылились наружу сдавленными слезами.
— Ведь наши же бойцы, наши, — невнятно повторяла Нина и сбивчиво рассказала, что с ней только что произошло.
— Вот ведь сволочи! — возмутился Иван. — Уже свои на своих, как в гражданскую войну!
Поверженным, покорным встретил обгорелыми стенами Лангомарк. Дома недоуменно смотрели в никуда пустыми глазницами. Кирпичи и осколки устилали землю. Все в поселке говорило о том, что недавно его покинули хозяева, а по улицам безжалостно проехались гусеницы войны.
По главной улице тянулась к Берлину цепочка советских танков, которую замыкали пушки и лошади с нагруженными оружиями повозками.
За Лангомарком взглядам узников открылось огромное неровное поле, которое пересекала дорога. Вдали показались дома. Над одним из них победно развивался по ветру красный флаг.
Нина вытерла слезы. В комендатуре было шумно и весело. Поляки из Берхерверга уже ждали очереди к столу, за которым освобождённых вписывал в толстую тетрадь пожилой комендант. Нина поискала взглядом Стефу. Не нашла.
Незнакомые люди завязывали разговор, как будто знали друг друга много лет.
— Ты откуда? — услышала Нина рядом звонкий голосок. Ей весело и чуть смущенно улыбалась бойкая чернявая девушка её возраста с озорным взглядом. Новую знакомую звали Маруся. Оказалось, её тоже угнали в Германию из Смоленской области.
— Так хочется посмотреть, как наши Берлин берут! — мечтательно вздохнула она.
— И мне! — закивала Нина.
За разговором девушки не заметили, как приблизилась их очередь. Иван, не жалея эмоций и красок, рассказывал, как только что одну из них едва не застрелили по дороге свои же бойцы.
Комендант понимающе покачал головой:
— Ну что вы, ребята, обижаетесь? У некоторых наших бойцов семьи погибли на этой проклятой войне. Передовая есть передовая. Здесь виновных не найдешь.
Маруся уже нетерпеливо тянула Нину к выходу. Ей и самой не терпелось оказаться на душистом воздухе весны, не похожей ни на какую другую свою шестнадцатую весну. Весны Свободы.
Только на улице Нина вспомнила, что забыла попрощаться с узниками Берхерверга. Хотела было вернуться, даже остановилась, но вдали, на дороге остановилась большая грузовая машина, направлявшаяся в сторону Берлина, и девочки ринулись к ней.
— Попросимся с ними? — быстро сориентировалась Маруся.
Девочки отчаянно замахала руками, но машина и не думала трогаться без них. Одни солдаты остались на своих местах, другие спрыгнули вниз и шмыгнули в кусты по естественной нужде.
— Ребята, возьмите нас с собой, — попросила Нина осторожно, опасаясь услышать «нельзя». Один солдат хитро взглянул на освобожденных узниц с высоты кузова, подмигнул соседу.
— Возьмем?
— А куда? — подыграл ему сидевший рядом солдат. — Берлин посмотреть захотели?
С напускной строгостью посмотрел на девчонок.
— Да!
— Садитесь, — засмеялись бойцы, протянули им руки.
Нина и Маруся, довольные, что оказались в кузове, радостно переглянулись.
Солдаты весело поинтересовались, откуда девушки. Услышав «Смоленщина», несколько человек оживились. Слово было для них родным, и здесь, на чужбине, прокатилось счастливым переполохом.