Рядом с другим таким же ящиком лежала куча хозяйственного и туалетного мыла. На краю стола стояли новые детские ботиночки.
— Помоги-ка мне разложить все это по посылкам! — попросил полковник.
Нина поставила поднос на край стола и принялась укладывать мыло в другой ящик. Затем завернула в немаркий кусок темно-синего бархата ботиночки и положила их сверху.
— Спасибо, Ниночка.
Полковник еще раз довольно посмотрел на аккуратно упакованные посылки и, наконец, перевел взгляд на поднос.
— А что, макарон по-флотски не было? — хитро прищурился он.
Нина виновато опустила глаза.
— Извините, Владимир Петрович.
Полковник улыбнулся и покачал головой.
— Можно идти, Владимир Петрович?
— Иди, иди уже…
Грязной посуды на кухне образовалась целая гора.
— Вот ведь обидно: дойти до самого Берлина и умереть здесь в госпитале, не дожить считанные дни до Победы, — машинально намыливая тарелки, причитал бывалый солдат. — Совсем молодой был… Мальчишка совсем. И вот тебе на!
Только что кто-то умер. Егор Матвеевич, давно привыкший к смертям, на этот раз не смог удержать скупой мужской слезы. Обидно умирать молодым. И вдвойне обидно — за считанные дни до Победы, когда жизнь — эх! — только начинается.
Добрую часть посуды Егор Матвеевич уже успел к приходу Нины перемыть и протереть полотенцем, но все равно конца и края работе не было видно.
Девушка отважно принялась за тарелки.
— Сразу и дело пошло. Чисто моешь. Молодец, — похвалил Егор Матвеевич.
Вечером он снова попросил девушку помочь ему помыть посуду.
Нина снова согласилась и поймала себя на том, что с радостью, как утопающий за соломинку, хватается за любой повод, чтобы лишний раз прийти в столовую.
Но за ужином Михаила снова не было.
Вечер, бессмысленно разукрашенный закатом, бессмысленно догорал, заглядывал в оконце кухни, насмешливо золотил гору помытой посуды.
«Приходи к нам вечером», — вспомнила вдруг Нина слова рыжеволосой медсестры и ощутила укол незнакомого еще чувства. Узорчатой змеей проникла в сердце ревность.
А вдруг ему стало хуже? Ведь Егор Матвеевич говорил, что кто-то умер в госпитале. Но Нина тут же усилием воли отогнала эти мысли. Нет, просто его выписали. Вот и все.
Груда грязной посуды уже кончалась, как вдруг наверху снова всхлипнул, застонал рояль.
Тарелка предательски выскользнула из рук девушки, разлетелась от удара о каменный пол.
Егор Матвеевич подоспел с совком и веником, а Нина растерянно смотрела, как он собирает осколки.
— Ладно, иди уже, сам домою, — отпустил Егор Матвеевич помощницу. — Пользы от тебя, как от козла молока.
Нина торопливо вытерла руки полотенцем.
Звуки, лившие сверху, складывались в ту самую мелодию, которую утром играл Михаил.
Песня, понятная и без слов, о том, как поздней ночью девушка прощается с бойцом, который уходит на фронт.
Теперь и у Нины были связаны с этой мелодией воспоминания, совсем еще свежие… и мечты.
Девушка взлетела вверх по лестнице и замерла.
«На позиции девушка провожала бойца» играл тот самый белокурый парень с повязкой дежурного на рукаве, который, наверное, утром и поднялся за Михаилом, увидев ее в столовой.
Нина неслышно попятилась и быстро сбежала вниз.
… Утро растрепанное, в клочьях тумана, заглядывало в распахнутое окно. Владимир Петрович говорит, надо закрывать на ночь окна. Вокруг полно немцев. Да и ночи еще холодные. Зато как поют соловьи на рассвете!
Нина с наслаждением потянулись. Вскочила с кровати и быстро, по-солдатски оделась.
В дверь осторожно несколько раз постучали.
— Входите, — отозвалась Нина.
Дверь скрипнула, и девушка едва не вскрикнула от радости.
На пороге стоял Михаил.
В шинели он казался еще красивее и как-то сразу взрослее.
На груди его переливались на солнце ордена и медали.
Три звезды на погонах. Старший лейтенант.
— Ухожу, Ниночка, на фронт, — улыбнулся он почти весело.
— На фронт? — растерялась Нина, хотя с первой секунды поняла, что он пришел попрощаться.
Несколько секунд Михаил молча смотрел на девушку, потом быстро извлек из кармана что-то маленькое блестящее и протянул Нине.
— Ниночка, пришейте мне, пожалуйста, пуговочку, — перешел он вдруг на «вы».
Только теперь девушка заметила, что на шинели у офицера не достает одной пуговицы.
— Давай! — неожиданно для себя самой Нина перешла на «ты».