— Geht weg, Tiere! Нет, не отдам! Убирайтесь, звери! Geht weg aus unserem Dorf!
Валентина уже не сомневалась, что яйца в деревне есть, и по тревожному взгляду старухи, направленному на чердак догадалась, где они.
Та только охнуть успела, когда старший сержант метнулась мимо неё к деревянной лестнице, которая вела к вожделенным запасам.
Нина устремилась следом. Спохватившись, старуха вцепилась девушке в локоть. Хватка оказалась неожиданно сильной для такого тщедушного тела, и, пытаясь высвободиться, Нина рванула что было силы вперед к лестнице, увлекая за собой немку. Старуха разжала кулачок и упала вперед торсом, оказавшись на коленях.
Немка жалобно охала, и Нина так и осталась растерянно стоять внизу, перед лестницей, пока с потолка не свесилась довольная веснушчатая мордашка, а потом и не нарисовалась вся Валя целиком, победно сжимавшая заветную корзинку в руке.
— Десятков семь, не меньше! — приподняла её, будто взвешивая.
Осторожно сжимая добычу, резвой молодой кошкой в несколько прыжков соскочила вниз.
— Вот ведь хитрюга, в самый угол запрятала и скатертью накрыла, — пожаловалась на хозяйку, не сумевшую или не захотевшую покинуть деревню старший сержант. Весело кивнула младшей подруге. — Пойдем!
Но — не тут-то было — крепкая старуха успела подняться и приготовиться к новому нападению.
— Nein, ich gebe es nicht! — вцепилась она в корзину. — Geht weg, Tiere! Geht weg aus unserem Dorf!
Нет, не отдам! Убирайтесь, звери! Прочь из нашей деревни!
Валя молча достала из кобуры револьвер, показала оружие упрямой и та, кусая губы, замолчала, бессильно моргая ненавидящими глазами вслед уносящим припасы.
В госпиталь только что привезли раненых с передовой.
Товарищ капитан, спешившая с инструментами в операционную, едва не сбила с ног Валентину.
— Петрушу убили, — коротко сообщила на ходу.
— Петрушу? Убили? — слабым эхом отозвалась Валя. — Да как же так? Да как же…
Не вскрикнула даже. Качнулась только. Нина поспешила поддержить, но Валя устояла на ногах. Будто саваном, затянулись бледностью, заострились черты лица Валентины, а рука Невидимой стерла улыбку с веснушчатого лица.
Наклонившись над раненым в грудь солдатом, напряженно прислушивался к пульсу Владимир Петрович.
— Инструменты и спирт, — уловил он биение жизни в слабеющем теле.
Товарищ капитан уже приготовила бинты.
Глава 52
Встреча
— А мы с Анатолием в театр вчера ездили, живую Шульженко видела. Ты слышала бы. Соловей и соловей, — Манечка закатила глаза, глубоко и с наслаждением вздохнула и старательно вывела грудным не поставленным голосом: «Валенки, валенки, не подшиты, стареньки…»
— В сам Берлин? — оторвала Нина взгляд от намыленной тарелки и с любопытством смотрела на новую подругу с таким же неугомонным характером и пушистыми ресницами, как у нее самой. Глаза Манечки так и лучились синей радостью, и, если бы не навсегда застывший в них испуг, можно было бы подумать, что они не видели войны.
Девушки были знакомы всего несколько дней, с того момента, как оказались на одной мойке на кухне Днепропетровской флотилии, откуда им и предстояло возвращаться в Россию. В том, что мыть в Германии посуду им осталось считанные дни, обе ничуть не сомневались.
Домой! В Россию!
Германия, разгромленная, но сытая, тихая и уютная, уже не так радовала охватившей ее эйфорией свободы. Хотелось назад, в Россию. Разгромленную, голодную, измученную боями, но такую родную. И там тоже скоро все будет так же хорошо, как сейчас здесь, в Германии. Ведь мы победили в войне.
На восток отходили первые эшелоны. В Россию! В Россию!
Их провожали счастливыми и чуть завистливыми взглядами. А глаза у отъезжавших искрились радостью.
Одни ехали с комфортом в пассажирских вагонах. Другие — с ветерком в товарняках. Но что такое сквозняк для Солдата, дошедшего под дождями, под снегами до Берлина?
В Россию! Там — счастливые слезы встреч, там — горячие руки любимых, там — новая мирная жизнь.
Здесь, в Германии, не было ни в чем недостатка, а каждый новый день был продолжением Дня Победы. Победители праздновали мир.
Смех и песни наполняли разоренные улицы. Здесь было весело, но здесь все было чужим.
— Столько было народу. Наши офицеры, такие красивые, один другого лучше, а Анатолий, конечно, лучше всех, — продолжала щебетать. — Театр такой красивый, хоть и обгорел, на окраине Берлина. Мы на пороге постояли. Ближе не протолкнуться. А как бы ещё раз туда хотелось.