Никита со Степаном весело переглянулись. А ведь прав старик. Уж сколько лет веретено судьбы отмотало, а в каких краях затерялись все те рассветы-закаты- неведомо никому, кроме… Степан остановил взгляд на иконах в красном углу и не заметил сам, как рука его впервые за много лет сотворила крестное знамение, как когда-то учила мать.
— Ну вот, брат, я и вернулся, — опустился он на скамью и неожиданно ощутил такой покой, как будто обрел, наконец, надежный приют на веки- вечные.
Никита молча покачал головой. Катерина уже суетилась, ставила на стол квас да хлеб с маслом и мочёные яблочки. Смущенно оправдывалась:
— Вот, перекусите пока. Уж не обессудьте. Чем богаты…
За столом Степан стал задумчив. Брат-то хоть и не подает виду, да нелегко ему живется. Семья большая. Поди всех одень-накорми. А тут еще он с детьми, обуза.
— Ну что, — рассудил Никита. — Пока у меня поживете. Там дальше видно будет.
К вечеру, к радости всей большой семьи, Катерина напекла блинов. Налила в глубокую миску тягучей сметаны. Горка блинчиков испарилась вмиг. Горячие, румяные с березовым запахом деревенского счастья — от такого кушанья и в праздник великий пальчики оближешь, а уж после долгой дороги и вовсе объеденье.
А после сытного ужина, когда Никита с Катериной хлопотали еще по хозяйству, Степан с Ниной и Толиком отправились спать на душистый сеновал.
Двоюродные сестра и братья тоже захотели спать под самыми звёздами, где терпко пахнет травами. Никита не возражал.
Летними ночами на сеновале свежо и мягко. И уж конечно, вольготнее, чем в душной хате на составленных лавках или на жестком полу. А как подступят холода… Тогда и видно будет.
Глава 10
Акулина Матвеевна
Акулину Матвеевну Аксенову в округе звали не иначе как Грызаный Пупок. Прозвище это прилипло к ней с того самого дня, а вернее, позднего вечера, когда она, задыхаясь от страха, перегрызла пуповину, соединявшую статную крестьянку и крошечный кричащий комочек.
Грызаным Пупком звали и мать Акулины, и бабушку, и прабабушку-цыганку. Прозвище передавалось по наследству вместе с древним, как сам человеческий род, ремеслом повитухи. И хоть теперь и выдумывают доктора какие-то непонятные инструменты, а надежнее старого проверенного способа ничего еще не изобрели.
Грызаный Пупок с презрением относилась к своим городским коллегам в белых халатах, о которых знала, впрочем, только понаслышке. За свои девяносто пять лет Акулина Матвеевна ни разу не выходила в город. А все необходимое из Сухинич приносил ей муж Игнат и дети.
Завидный мужик был Игнат, работящий и посмотреть любо — одни только глаза чего стоили — темно-зеленые с густыми-густыми, как у девицы, черными ресницами. Взгляд их, строгий и добрый одновременно, не одно сердце девичье ранил. Да только любил он одну ее, Акулину.
Эх, кабы любовь да молодость всю жизнь длились. Так ведь нет. Смерть-разлучница ходит кругами, часа своего дожидается. Подошла к Игнату нежданно-негаданно жеребцом рыжим, норовистым. А ведь никто, как он, не умел с лошадьми управляться. Сколько лет верой-правдой служил Игнат у барина конюхом. А вот ведь судьба… Невзначай копытом в грудь рыжий конь Игната ударил. Двадцать лет как в сырой земле.
Скоро, скоро доведется свидеться на том свете. Век человеческий короток, а время летит быстрее ласточки, быстрее сокола.
У младшенькой Анюты уже седые прядки сквозь смоль волос проглядывают, а первенец, Семен, седой уж весь. А какой красавец был! Все девки в округе млели, как видели его. Даже сейчас старшенький молодцом, удальцом былинным смотрится. И года его к земле не пригнули. Что и говорить, вышли все четырнадцать, как один, и красотой, и удалью. Девицы — красавицы, а молодцы — рукастые, чернобровые. Настоящие богатыри. Кто во всей округе мог сравниться ловкостью и удалью с их вторым сыном Иваном? И коня самого норовистого необъезженного мог оседлать, и быка разъяренного за рога ухватить. А третий, Матвей — гармонист на все окрестные деревни. Растянет меха — душа запоет, возрадуется. Четвертой родилась Машенька-красавица. Глаза как ночь, коса до самой земли струится. Следом за Машенькой снова девочку Бог послал. Такую же чернобровую, такую же красавицу. Любушкой назвали. А шестой по настоянию Игната дали имя Вера. Дочушка-хохотушка — родителям свет в оконце. С самого утра ее смех, как колокольчик серебряный, в доме звенел. «Теперь роди мне доченьку-Надежду», — пошутил Игнат. А через год появилась на свет Наденька. Румяна, статна, а уж работящая! Все так и горит в ее руках, и никто никогда не слышал, чтоб на усталость она пожаловалась. Восьмой родилась Софьюшка. Строга, как лебедь, стройна, величава. Бабы говорили, идет по деревне, что пишет. Девятая, Дуняша, хозяюшка на все руки. И пирожки испечет — сами в рот просятся, и рушник вышьет — залюбуешься. Десятая — Настенька — огонь-девка. С малолетства вместе с братьями по деревьям лазала, да на конях верхом ездила — только косы по ветру развевались. Одиннадцатым родился мальчик. В честь отца Игнатом назвали. И вырос такой же, как муж покойный, балагур-весельчак. Двенадцатый сынок Никита — добрая душа. Ласковый, жалостливый, все к отцу с матерью ластился. Тринадцатый… О тринадцатом сыне Акулина Матвеевна вспоминать не любила, хоть нет, да и всплывут откуда-то, как из бездны, серые, всегда, как будто в чем-то виноватые глаза… Последняя, Аннушка, хоть не такая розовощекая, как старшие сестры, зато скромная и нежная, как цветок незабудки. Казалось, ни смерть, ни старость, ни горе, ни злоба людская не посмеют коснуться невинного этого цветка. Но годы не щадят никого. А чем больше их позади, тем больше понимаешь, верно мать да бабушка говорили: большая семья на старости лет утешение. Не напрасно она, Акулина Матвеевна, прожила свою долгую жизнь. Сыновей женила, дочерей замуж выдала. Все живут себе мирно и счастливо.