Он был уже изрядно пьян, но вдруг как будто протрезвел. Смолкли голоса, смех, звон посуды…
— Савельич… — тихо, но отчетливо раздался в наступившей тишине голос Никиты. — У тебя дед с той войны не пришел…
Старик качнул бородой.
— … А у меня на этой брат остался.
Савельич опустил голову.
— Верно говоришь, Никита Ингатыч, — поддержал Михаил. — Кому нужна эта война?
— Да ты проходи к столу, — налил водки для нового гостя Андрей. — Что стоишь в дверях, как бедный родственник? Чай, всех звали. Никого не забыли.
Мужики принялись разливать водку.
— Ну… — выдохнул Михаил. — Земля пухом соседу нашему Игнату.
Осушили стаканы не чокаясь.
— Век бы не видеть этой войны, — вытер редкие еще по молодости светлые усы Андрей. — Бабы, дети ихние… Смотрят на нас, как на извергов. Будто мы сами на их землю пришли. Нам что война эта нужна была? Что-то лопочут на своем языке, а в глазах — ненависть аж жжет.
— Бабы у них горячие, — задумчиво покачал головой Михаил и даже не заметил, каким жгучим, ревнивым взглядом посмотрела на него его женушка сероглазая Танюша. — Война… Она-то, прав ты, брат, никому не нужна. Да только, куда от нее денешься, если пришел враг волей или неволей на родную землю. Тут уж никто в стороне не останется. Они-то и есть настоящие герои, кто землю родную защищает. Вот, говорят, победители, — Михаил задумчиво посмотрел на младшего брата, с которым плечом к плечу всю финскую прошел. — А я так победителем себя не чувствую. Мерзость одна на душе осталась, точно я друга своего обокрал.
Гармонист, Колька кучерявый, повел косматой рыжей бровью, растянул меха, точно приглашая забыть горечь (пусть быльем зарастает), пить да веселиться.
— Так что там, Миш, бабы финские? Горячи, говоришь? — наклонился он к гармони.
Все, кроме Михаила и женушки его ревнивой, засмеялись. Оценили шутку — подковырку.
— Хоть танков-самолетов у них не как у нас, — будто не слышал вопроса Михаил, — да отчаянные они ребята, опытные лыжники и стрелки. Рассядутся, как птицы, на деревьях их снайперы и как откроют огонь — нет пощады нашим солдатам. Но и мы их, конечно, не жалели. Война есть война. Отдадут приказ, дадут в руки ружье, и ничего не поделаешь, пойдешь убивать. Многих я людей на войне положил, Бог мне судья, но одного случая, и умирать буду, не забуду.
В хате стало тихо-тихо. Только беспомощно и грустно всхлипнула гармонь, прежде, чем Колька поставил ее на пол.
— Подбил я как-то ихнего снайпера, — голос Михаила стал грустнее и тише, но каждое слово отчетливо звучало в тишине. — Упал он с дерева на снег. И вдруг, как будто в сердце что-то кольнуло. Сам не знаю зачем, а подошел я к мертвому. Смотрю, а это девка. Молодая совсем. Красивая… Такой бы жить да ребятишек рожать. Глаза голубые, огромные, не видят уже ничего, а волосы, как снег тот, белые — от крови слиплись. В висок, видно, пуля моя угодила.
Чувство вины необъяснимое, неосознанное нависло над праздничным столом.
— Да, не ожидали мы такого отпора, — подхватил Андрей. — Нам-то как генерал говорил: месяца не пройдет, как финны сдадутся. Где там! Кого не подбили финские снайперы, тех простуда свалила. А сколько обмороженных было!
Андрей замолчал, согнулся, как будто воспоминания опустились на плечи его тяжким грузом.
— Хватит вам о грустном, да о грустном, — залихватски поправил шапку Колька- Рыжий Чуб. Гармонь укоризненно всхлипнула. — Праздник как-никак у нас сегодня.
— И то верно, — согласился Савельич. — Давай ребята, разливай!
Мужики не заставили просить себя дважды, уговаривать. Весело зазвенели стаканы.
— Ну, ребята, — поднял стакан дядя Никита. — Выпьем за всех — за победителей, за побежденных. За всех, кто вернулся с войны.
Глава 19
Падалица
Снежный пух сменился зеленым оперением весны, и вот снова закружились над землей в белом танце тополиные хлопья и одуванчиковый пух. Деревья скинули воздушные венчальные наряды. Павлиньим хвостом раскинулось лето.
В саду у Ефросиньи ветви слегка отяжелели от незрелых еще плодов. Но первая «падалица» — маленькие сморщенные яблочки, не выдержавшие схватки с ветрами и фруктовыми паразитами, уже осыпались на землю.
Солнце посылало лучи-приветы с по — июньски безоблачного неба.
Но Нину не радовали погожие летние деньки. С утра она сидела на скамейке и неподвижно смотрела, как солнышки-подсолнухи во дворе мачехи тянутся — не дотянутся к большому небесному брату. Вздохнув, девочка перевела взгляд на свою руку. Большой палец безобразно распух. Еще несколько дней назад он начал нарывать, а сегодня особенно болел.