— Рано ему еще чем зря голову забивать, — хмурилась Сидориха и в очередной раз перетасовывала колоду, снова извлекала из нее червонного короля и загадывала имя «Павел». Младшему сыну карты сулили пустые хлопоты и обещали, что сердце его успокоится деньгами.
Карты лгали. Деньги взять Павлику было неоткуда, если только она сама или Сидор ему их не дадут, но в доме только и осталось, что на сахар, да на соль. Сидориха хмурилась.
Сыновей все не было, и Анна раскинула карты и на Сидора — скоротать ожидание.
Карты обещали успокоить сердце мужа бубновой дамой с ее любовью. Анна была дамой крестовой.
Окончательно разозлившись на карты, Сидориха с раздражением спрятала колоду в карман.
Ночь, как вор, незаметно подкрадывалась к деревне, а сыновей все не было.
И, наконец, когда почти совсем стемнело, вдали показались высокие ладные фигурки.
— Где это вы шлялись до поздней ночи? — набросилась Сидориха на сыновей.
— В городе началась война, — торжественно и печально, но с нотками тайного ребяческого восторга в голосе объявил Павлик матери и двоюродной сестре.
Анна всплеснула руками: ее непутевые сыновья зачем-то ходили в Сухиничи, где стреляют, и где немцы.
Но ребята ходили в город не ради любопытства. У каждого мальчика за плечом болталось по мешку.
Дома Толик деловито выложил на стол два бумажных пакета — один с манкой, другой — с белой мукой.
— Где взял? — дрогнули губы у Степана.
Картина из казавшегося теперь далекого прошлого встала перед его глазами. И сломанные венские стулья, и огромные от ужаса глаза Натальи… Неужели и средний сын?..
Толик словно прочитал мысли отца. В памяти живо всплыли и дымящаяся картошка, и крики отца и брата.
— В магазине, — торопливо, как будто оправдывался, сбивчиво рассказал Толик. — Там… немцы уже в городе. В магазинах окна разбиты. Каждый хватает с прилавков, что успеет.
— Сварим кашу на молоке, — обрадовалась Нина и бросила важный взгляд на молоко и груши на столе.
Не каждый вечер в доме такой вкусный ужин.
Люди в черном въехали в Козарь на следующий день на мотоциклах.
Они показались в дорожной пыли со стороны василькового поля в длинных кожаных черных плащах.
Они говорили на странном незнакомом языке.
От них исходил запах одеколона, сладковатый, нездешний. Тревожный.
Их лица были суровы и решительны.
— Батюшки святы, — крестились старушки, как будто одним из людей в черном был выбравшийся из преисподней антихрист.
А еще через несколько дней в Козарь въехали немецкие солдаты на двух крытых брезентом грузовых автомобилях.
Машины остановились посреди деревни.
Дети с плачем разбегались по домам, хватались за юбки матерей.
Материнский инстинкт заставлял женщин распрямлять плечи и выше поднимать голову.
Одна машина остановилась у дома Ефросиньи.
Растерянная, но с отчаянием и решимостью на лице, она прижимала к себе сына и дочь. Немец, не глядя на детей, наклонился к поросенку, привольно катавшемуся в пыли во дворе.
— Не отдам, — разжала руки Ефросинья, ринулась к незваному гостю и судорожно вцепилась в поросенка.
Немец грубо оттолкнул женщину и шагнул к курятнику, распахнул настежь шаткую дверь.
Куры захлопали крыльями, тихо заскулила Ефросинья, заплакали дети.
Паника, как пожар, перекидывалась от дома к дому, охватила всю деревню.
Некоторые сами открывали сараи, чтобы хоть часть разбежавшейся по округе живности не досталась немцам. Но враги не позволяли добыче уйти.
Мычание, кудахтанье, блеянье смешивались с детским плачем и причитаниями старушек.
В одну машину немцы заталкивали коров, свиней, овец и поросят, в другую кидали уток, кур и гусей.
— Сейчас и у нас поросенка отнимут, — заволновалась Нина.
— Пусть сначала найдут его! — Степан схватил нож, и вскоре за домом послышался визг.
Обмотав окровавленную тушу старыми тряпками, Степан спрятал её в соломенную крышу. Но немцы не дошли до старой берёзы.
Крупа, сахар, мука — все, что было съестного в избах перекочевало в ненасытные прорвы-кузова. Под брезентом не осталось уже места, а зловещие гости все ходили по деревне с ведрами.
— Матка, матка, ко-ко-ко, — требовали они.
Никто не спешил наполнять ведра яйцами, и немецкие солдаты сами находили в соломе насиженные места.
— Фашисты проклятые, — сыпались вслед угрозы. — Будете и вы рыдать кровавыми слезами.
Проклятья выходили горькими и жалкими. Враг продвигался все ближе и ближе к Москве.