— Geht, geht, — приказал он идти за собой.
Глава 23
Schneller!
Возле школы собралась почти вся деревня, гудела потревоженным ульем. Люди выбирались из полуразрушенных домов, из ям и тут же оказывались под прицелом. Нина искала взглядом брата. Не находила.
На руках у матерей плакали дети. Тихо причитали женщины. Немецкие автоматы рядом, наготове.
Один голос всё-таки выбился из общего сдавленного монотонного гула.
— Как же так, Гришенька… как же так… — взвился обезумевшей ракетой и разорвался отчаянием голос Груши. — Это же твой сын, Гришенька. Ванечка! Твой сын, сукин ты сын! Где мой сын? Куда вы дели моего сына?
Григорий Седой стоял посередине толпы с какими-то списками в руках.
Рядом щупали беглыми взглядами согнанных к школе немецкие солдаты.
— У Груши Ванечка пропал, — забыв о собственных бедах, сочувствовали матери соседки.
На Грушу смотреть не решались и самые любопытные — столько пугающей боли дрожало в её голосе.
Опустив глаза, стоял Григорий.
— В лесу партизанит небось, — буркнул под нос.
Груша не слышала.
— Верни мне сына, сволочь. Верни, слышишь! Это ведь твой сын, слышишь? ТВОЙ СЫН.
В другое время фраза бы повисла затейливой приманкой для любопытного слуха, но сейчас проскользнула мимо и самых жадных до сплетен ушей.
Ничто не могло очернить Григория более, чем списки в его руках. Списки, куда он старательными каракулями занёс своих земляков, тех, чья судьба зависит сейчас от чужаков с оружием в руках.
Григорий жался не то от холода, не то от обличающих этих взглядов, словно хотел уменьшиться до кристаллика снега, раствориться в зиме.
— Шкура ты, Гришка, продажная, — крикнул старосте в лицо какой-то старик, но немец показал ему автомат, и старик плюнул себе под ноги и замолчал, но презрение в его молчании и взгляде, испепелявшем Григория, было красноречивее любых словесных обвинений.
Там, где до войны на переменке и после уроков мальчишки играли в войну, теперь устилали землю мертвые тела людей и коней. Зловеще и жалко чернели перевернутые пушки. Все указывало на то, что здесь был сильный бой.
— Ком, ком, — собрали в кучу русских немцы с автоматами. Один из них взял списки у Григория. Другой бегло пересчитал по головам русских и чем-то остался недоволен, перебросился несколькими словами с немцем лет сорока пяти, по-видимому, самым старшим из них.
Грозное «ком» вздыбилось кнутом. Оно означало бежать, согнувшись от холода. Оно означало снег и страх. Ком, ком…
Снег скрипел жалобно и громко. Родные дома пронзительной печалью смотрели окнами вслед хозяевам и вдруг тоже испуганно вздрогнули, замерли. Самолетный рой нагрянул на деревню.
Взрывы оставляли свежие рытвины.
— Скорее сюда!
Нина не заметила, как оказалась в одной из них. Сверху тщедушным, но теплым телом налегла Груша. Прятала от бомб.
Зловещий гул снова растворился в высоте. А на земле заходились лаем, воем собаки, плакали дети.
И снова над людским и животным отчаянием взвилось зловещее «Гейт!»
— Schnell! — торопил конвой.
Остановиться — значит умереть. Вперед, даже если нет сил.
«Скоро оторвётся подошва», — почувствовала Нина, как глубоко под снегом чавкает правый ботинок. От морозного воздуха перехватывало дыхание.
Мысль тут же затянул водоворот страхов, и самым сильным из них был страх за брата… Где же Толик?.. Его не было возле школы, нет его и в этой бегущей толпе. Снег становился всё глубже и уже доходил до груди. Усталость шептала: «Усни». Под белым-белым одеялом. Пусть все беды и печали заметает — снег. Снег… Снег… Белая быль заметает следы, заметает боль… и становится черной от пепла. Огонь и пепел… И больше ничего.
Идти становилось всё тяжелее.
Женщины с детьми на руках отставали.
— Schneller! — энергично махнул немец рукой последней.
— Не могу больше, — жалобно всхлипнула молодая худенькая мать с крупным младенцем на руках в одеяле.
Немец вырвал ребёнка из рук матери и бросил на снег.
Крик матери, крик младенца, выстрелкровь на снегу и ещё более душераздирающий крик матери.
— Schneller! — пригрозил ей немец ружьем.
Крик задохнулся в сдавленных рыданиях. Женщина побежала дальше с остальными.
Процессия задвигалась быстрее. Сама Невидимая, с изможденным белым лицом, в белом саване и с косой за плечом бежала среди живых.
По бездорожью постоянно попадались полузаметенные трупы. То тут, то там из-под снега показывались то рука, то нога, то голова. На пустыре отчаянно махала воспламенившимися крыльями мельница.