Снег отлого обрывался. Внизу извилистой дорожкой онемели подо льдом воды Жиздры.
Гнали берегом. Вдали показались стога, заметенные снегом.
Нина решила, что нужно постараться оказаться поближе к ним, чтобы изловчиться и незаметно нырнуть в сено, каким-то чудом ещё не скормленное уцелевшим коровам и лошадям.
И теперь спасительным убежищем стога как будто приглашают её спрятаться от выстрелов и холода в шелестящем, мягком, пахнущем разнотравьем.
Девочка даже вдохнула в предвкушении морозный воздух, и тут же её передернуло от ужаса.
Стога оказались вблизи собранными в кучи и присыпанными снегом телами убитых.
Но желание Нины отделиться от подконвойной бегущей толпы вскоре исполнилось. У какой-то незнакомой деревни снова с неба посыпались бомбы. Огненный град был таким сильным, что немцы-конвоиры бросились врассыпную.
И снова как будто невидимая сильная рука подтолкнула девочку к окопу, где от ада войны заслоняет шинель русского солдата и страх отступает, как неизбежно когда-то отступят враги. «Где-то также Серёжа закрывает кого-то беззащитного собой», — снова переворачивали нутро мысли о смерти.
Нина не помнила, как её снова увлекло людском потоком. Она куда-то бежала, потом шла и снова бежала. Потом потянула за руку куда-то в сторону незнакомая женщина. Ещё две, и тоже незнакомые, находились все время рядом. И, наконец, всё стихло. Девочка стояла уже одна на краю большой незнакомой деревни. «Только бы они / немцы/ не вернулись», — пульсировало в висках.
Нина огляделась по сторонам. Вокруг были точь-в-точь такие дома, как в родной Козари, и это придало ей уверенности.
Только теперь девочка почувствовала, как замерзла и устала.
Надрывалась вьюга, выли волки, зловеще пели снаряды и пули. Как ни в чем не бывало, звезды сияли с небес. От голода сводило желудок и очень хотелось пить.
Девочка набрала в пригоршню потемневшего от недавней бомбёжки снега.
Он таял, хрустел на зубах, утоляя жажду, но голод был неумолим.
Нина тихо постучала в первый дом. Дверь отворила старуха.
— Бабушка, пустите переночевать, — попросила Нина.
Везде, на лавках, на полу, на печи, ютились люди.
— Видишь, мне самой лечь негде, — укоризненно и строго ответила старуха, напомнившая вдруг Нине худое морщинистое лицо ее собственной бабушки.
В следующем доме открыла полная женщина с добродетельным лицом.
— Тетенька, пусти переночевать, — с надеждой посмотрела девочка в светло-карие глаза хозяйки.
— Деточка, — вздохнула женщина. — Рада бы тебя впустить, да некуда.
В третьем доме, увидев на пороге девочку, старик сдвинул седые брови. Изба была забита до отказа.
— Иди, иди, — проворчал он и закрыл дверь.
Двери открывались и закрывались. Надежда сменилась отчаяньем.
Нина стучалась в следующую дверь только, чтобы не останавливаться.
Остановиться — значит умереть.
Люди в разных словах и с разными интонациями говорили одно и то же.
Но усталость заставляла Нину искать среди множества дверей ту, за которой найдется место и ей.
Замерзшие губы отказывались повиноваться, слипались глаза.
А оставались лишь два дома и дальше — заснеженное поле.
Вьюга кидала в лицо пригоршни снега. Зло и надрывно смеялась:
«Бродяга, бродяга, бродяга…»
Нина остановилась на пороге предпоследнего дома и почувствовала, как застучали в груди испуганные молоточки.
Замерзший кулачок слабо ударился несколько раз об оледеневшую дверь.
На стук никто не отозвался, и девочка открыла дверь сама.
В избе густо пахло пшенкой.
Полная женщина лет сорока пяти вынимала из печи дымящийся котелок с пшенной кашей. Хозяйка по-видимому была глухой. На скрип двери она даже не обернулась.
Нина жадно вдохнула аромат, обвела взглядом избу, и сердце девочки радостно забилось.
На печке, как две лисы, рыжели вихрами Павлик и Гришка, младшие сыновья Сидорихи. Сама она сидела между ними, беспокойно хлопая белесыми ресницами.
— Тетя Аня! — обрадовалась Нина.
Но глаза Сидорихи забегали по углам. Словно пытаясь защитить от кого-то, обняла она своих сыновей.
— Я бы тебя пожалела, Ниночка, но, видишь, саму пригрели, боюсь, чтоб не выгнали.
Хозяйка заметила, наконец, новую гостью и молча смотрела, как девочка пятится за дверь.
«Негде. Иди дальше», — говорил её взгляд.
Лютый мороз и война леденили мысли. Где до войны встретили бы с радушием, теперь встречали равнодушно.
Нина почувствовала, как скатываются по щеке горячие слезинки, и тут же схватывает их мороз, превращает в соленый лед.