Стыд обжег огнем изнутри и оказался сильнее голода. Нина потянулась к дверной ручке, но раньше, чем она успела выйти за дверь, из-за стола быстро поднялся немец.
Девочка не поверила своим глазам: в руках у немца был бутерброд с маслом, и этот бутерброд он протягивал ей.
— Спасибо! — удивилась и обрадовалась девочка и выбежала за дверь.
Масло таяло во рту, и это было счастье. Даже если опять никто не пустит на ночлег, холод теперь не так страшен.
Ночь пришлось проскитаться, зато на следующий день Нина набрела на гостеприимный дом на окраине какой-то невесть какой уже на пути деревни.
От голода кружилась голова, а голос стал совсем тихим.
— Тётенька, дай хоть картошечку, — повторила Нина привычной скороговоркой, не слишком надеясь, что в доме найдётся еды и для неё.
— Садись за стол, — обрадовала прямо с порога хрупкая интеллигентная женщина, как оказалось, учительница.
Разлитый в доме сладковатый аромат предвещал вкуснейший обед.
Женщина вынула из печи маленький, на пол-литра горшочек — пшённую кашу с тыквой.
Половину переложила гостье в деревянную миску. Сама принялась есть прямо из горшочка. Не смотря на измождённый вид, поглощала кашу хозяйка не жадно — с достоинством. Нина проглотила свою порцию в один присест, скорее угадала, чем почувствовала, что каша была вкусной. Не пресным варевом для набивания желудка, обычным в войну, а настоящим блюдом.
Впервые за много дней Нина почувствовала себя почти сытой.
Хозяйка оказалась приветливой, но немногословной, Нину спросила только, как зовут — больше ничего. Рассказала, что живёт одна. Мужа призвали на фронт ещё в первые дни войны. Детей у них не было.
— Школу всю разбомбило, — вздохнула учительница и замолчала.
Вздохнула и Нина. Уходить не хотелось. В доме почти ничего не было, но чистенько — пол тщательно выметен, под потолком — ни паутинки. Такая же аккуратная, уютная и сама учительница — молодая, с большими серыми глазами и темно-русой косой под выцветшим, но чистым зеленым платком.
— Спасибо большое… А как вас зовут? — спохватилась девочка, что не узнала имени накормившей её учительницы.
Звали её Дарья Петровна, и имя женщины показалось Нине таким же уютным, как всё в доме на окраине.
— Ты, Ниночка, откуда? — задумалась о чём-то учительница.
Нина рассказала, что идёт из Козари, ищет брата.
— Козарь… — лоб Дарьи Петровны собрался складочками и быстро разгладился. — Кажется, у Тимофеевны живут родственники из Козари.
Сердце Нины радостно подскочило в груди.
Учительница вышла вместе с гостьей на крыльцо.
— Видишь дом в соснах?
Тонкий палец Дарьи Петровны указывал на редкие хвойные заросли и домик за ними, выбившийся из общего ряда соломенных крыш.
Нина ещё раз поблагодарила учительницу и ринулась к соснам.
Тимофеевна оказалась ещё не старой, белобровой, голубоглазой.
— Заходи, что ли, в дом, — добродушно поворчала.
Нина обвела взглядом комнатку, и сердце её радостно забилось.
На неё удивлённо смотрели голубые глаза из-под белой челки. Пионервожатый Сережка! Но теперь сидевший на полу полуголодный испуганный подросток уже не казался девочке взрослым и сильным, как раньше.
— Ниночка, деточка! — всплеснула руками Ульяна. На коленях у нее посапывал грудной малыш.
В памяти Нины снова завертелись в воздухе бревна, бывшие когда-то прочным большим домом Тихона. Вспомнилось и то, как вся деревня радовалась, ликовала возвращению его сыновей.
Ни его самого, ни его старших сыновей не было в незнакомой избе. Только женщины и маленькие дети, а из мужчин — Сережа да Савельич.
Нина вздохнула. Суждено ли Михаилу и Андрею вернуться живыми-невредимыми и с этой войны?
— Мы Толика твоего видели, — обрадовала Ульяна.
«Брат жив!» — в груди девочки радостно замахали крыльями бабочки.
— Жив он, только легко ранен. Рука у него перевязана и на губе ранка. Немцы в обоз его забрали — на передовую сено возить.
Теперь радость уступила место тревоге. Толик ранен. Толик у немцев.
— Где он?
— Не волнуйся, — поспешила успокоить Ульяна. — Три километра идти до следующей деревни. Там утром будут проезжать обозы.
Три километра вели полем. Нина бежала, вязла в снегу. Где-то поблизости волки подвывали пулям, но волки были даже страшнее. И Нина бежала, бежала и остановилась перевести дух, только когда вдали затеплились огоньками окна.
Все дома в деревне были переполнены, и надежда, что где-то найдётся лишний кусок хлеба или пару картошинок, была слабой. Но мысль, что Толик где-то близко, заглушала усталость.